Семейщина
Шрифт:
— Но он будет добиваться в районе подмоги, — не хотел сдаваться Мартьян Алексеевич, — агронома притащит…
— Да что агроном! — рассердился Цыган. — Агроном один, артельщиков— десятки, и никто ничего по новому-то не знает. Всяк будет по старинке гнуть… вот и получится!.. И к нам агронома пришлют. Думаешь, не пришлют? Да нам ли его бояться? Он один, гость редкий, где ему за всем углядеть…
— Слов нет, — уныло согласился Мартьян Алексеевич. — В этом, может, наше счастье. Но Епиха-то не дурак.
— Этот Епишка у меня вот где сидит! — стукнув себя кулаком в грудь, загремел Цыган. — Вся их партизанская артель!.. Не будь ее, некому было б народ сбивать… Мы бы показали семейщине, какая есть, настоящая артель, — шарахнулись бы навеки от нее…
Все молчали, боясь глянуть друг на друга.
— Так как же, старики? — с натугой выдохнул Цыган. — Так и поддаться им, уступить дорогу, живьем закопать себя в могилу?
— Пущай они сами в туё могилу ложатся, — скрипнул один из вычищенных. — Мы не согласны… Обманом завлекли, все до чистичка, до последней седелки забрали, да и выкинули голым… Как знаешь теперь!
— Значит, не уступать? — спросил Цыган.
— Уступать — что же получится? — повернув молочно-синее бельмо к председателю, затрещал Куприян Кривой.
Мартьян Алексеевич низко-низко опустил голову, еле шевельнул губами:
— Не уступать… одна дорога…
6
Вечером этого дня Цыган пришел к Писте, Спирькиной безутешной бабе.
И впрямь, нет ей утехи и радости в жизни: угнали батьку, угнали Спиридона, целых десять лет не увидит она мужика своего. «Вдова не вдова… хуже всякой солдатки, — тоскует порою Пистя — уж лучше бы кончали Спирю… все б легче, не ждать бы, не горевать… к одному бы концу!» Довелось ей в артель вписаться, — куда денешься, как ребятишек одна прокормишь? Ненавистна ей эта артель, — не из-за нее ль лишилась она мужа: не выдумай злыдни колхоза, не поднялись бы старики с оружием, не взял бы Спирька в руки винтовку… Где он теперь, ее муженек, отчего так давно нет писем? Если б знал он, что пришлось испытать ей после разлуки! И бабы-то ее клевали, и сельсовет-то из деревни выживал… Насилу удержалась она в своем гнезде, ох, насилу! И, видно, свет не без добрых людей: принял ее к себе в артель Мартьян Алексеевич, забыл стародавнюю свою обиду на Спиридона, удалось ей упросить Алексеича. Кажись, и старый Цыган и другие старики за нее слово перед Мартьяном замолвили: батькину хлеб-соль, значит, помнят прежние Астахины дружки. Ненавистна ей артель, на каждом шагу встретишь там лиходея, всяк норовит батькой или мужем укорить, но что же поделаешь, приходится терпеть, больше-то некуда податься. Ненавистна Писте артель, — так бы и бежала она от укоров и попреков, зажмурив глаза, не знай куда, но вот доводится, стиснув зубы, обеими руками за эту артель держаться, косые взгляды да смешки переносить. Был ее батька, Астаха Кравцов, богат, был ее мужик, Спиридон Арефьич, с ней обходителен да ласков, работой крестьянской не донимал, сам хозяин был ладный, — так и не научилась она крестьянствовать по-настоящему, как другие бабы, за нее строчники да строчницы всё делали. Но теперь вот не стало подле нее работников, как при отце и муже, и одинокая доля хозяйки-единоличницы, обремененной детьми, испугала ее… И как затрепыхало ее сердце, когда при всем честном народе, при начальнике из района, коршуном налетела на нее Марфа! Все припомнила Марфа: и богачество отца, и предательство ее мужа Спирьки-партизана. Досталось от Марфы и Мартьяну Алексеевичу, — змею, мол, пригрел… Но пронес господь и эту грозу, не выдал Мартьян, как мог заступился, осталась она в артели. Но последняя ли то гроза над ее бедной головушкой?
Будто камень носила Пистя на сердце, и каменным, застывшим казалось безулыбное лицо ее, еще хранящее следы былой красоты…
Пробираясь проулками к Пистиной избе, Цыган думал: «Уходит от стариков сила, мало нас… ой, мало! Где Астаха, Амос, Покаля, Самоха, Спирька, Яшка мой? Где Ипат Ипатыч, пастырь? Сожрали их артельщики, коммунисты, советская власть. С кем остались мы?.. Куприян, да я, да еще Мартьян… Этот-то не шибко твердый, только страхом и держишь его… А пастырь кто? Сенька Бодров, пьянчуга, — тоже, подумаешь, пастырь! Ни совета ни привета от него — одно название! Измельчал народ, на сторону Епишек и Трехкопытных предается. Что для них теперь слово стариков?.. Разве в прежние годы подумал бы я за полночь к бабе идти? А теперь вот приходится. Забирает баба силу на деревне… бабы да юнцы всюду полезли. Доводится перед ними шапку снимать, к ним с поклоном подсыпаться. На них и надежда, — авось выручат. Да только выручат ли?.. Пистя-то своя, батьке и мужику помогала и нам не откажет. На риск шла. В те-то годы на собраниях против засыпки хлеба одна из первых шумела. Наущения Спирьки слухала. Должна и нынче своих послушать, должна…»
Увидав у себя на пороге Цыгана, да еще в столь позднюю пору, Пистя испугалась. Старик степенно перекрестился, поздоровался и, заметив страх в расширившихся глазах хозяйки, криво усмехнулся:
— Не по душу твою пришел, не бойсь…
— Да я ничего, — робко извинилась Пистя. Цыган присел на лавку, начал медленно:
— Нам с тобой, Пистюшка, друг друга пужаться нечего… Я к тебе насчет артели… Меня вот вышибли, тебя не тронули… пока не тронули.
— Что, разве новая чистка к нам едет? — спросила Пистя.
— Ты не бойся, говорю, — опять успокоил ее Цыган. — Не в том дело… Новых чисток будет еще, будет. От этого не уйдешь. Но я не с худым словом к тебе пришел. Ты ведь знаешь, как я перед Мартьяном за тебя хлопотал, чтоб в артель приняли. Знаешь?.. Веришь мне?
— Слыхала, что старался ты…
— Видишь вот! Цыган никогда ни батьке твоему, ни мужику лиходеем не был.
Пистя наклонила голову:
— Спасибо тебе на добром слове, Клим Евстратьич. А я думала, с оказией какой…
— Какая там оказия! С бедой к тебе не приду, — с упреждением. А упреждение мое такое, — Цыган приостановился, будто подыскивал подходящие слова, — такое, значит… Умные и верные люди сказывают: скоро артелям этим конец. Видишь, я не печалюсь, что выкинули меня. Потому знаю — скоро все в одноличности жить станем, по-старому.
— Куда ж я одна с этакой оравой… как хозяйство подыму? — встревожилась Пистя.
— Не в том дело опять же. Ты наша, и тебе бояться нечего, мы тебя не оставим. Посеять ли, выжать ли, обмолотить — я завсегда для тебя мирскую помочь сберу. Будь благонадежна, Цыган тебя не оставит…
Пистя даже прослезилась от благодарности.
— Не знай, как бога молить за тебя… — поднесла она запан к повлажневшим глазам.
— Я и говорю, — продолжал старик, — недолга эта артельная песня. По своим дворам народ разойдется. Коней, плуги — всё, всё каждому обратно. Ты-то не мало ведь сдала им…
— Дивно всего наберется!
— И то думаю: дивно. И вот… своим людям старики всё отдадут, а которые настоящие артельщики, те, что большевицкую сторону тянут, тем… — Цыган показал кукиш. — Так вот!.. А как мы лиходеев от своих отличим? Да по делам в артели. Кто палки в колеса большевикам вставляет, тот и наш. Своего сразу видно: он в эту артель не верит ничуть, теперь же всякое добро к себе в амбар тащит… Тут и думать нечего, — раз артели не житье, значит, тащи, что плохо положено… Тащи, да не попадайся! Рви все на куски, чтоб каждому больше досталось. Ты не будешь рвать, «товарищи» тебя перегонят, тебе ничего и не достанется… Я так смотрю, Пистюшка, надо теперь же народ сбивать… потихоньку, чтоб вражьи уши тех слов не подслушали. Этого бойся, — всем нам тогда погибель… Я упреждаю тебя: тащи, что можешь, иначе им достанется твое добро… баб потихоньку мути… мути их.
Испуг снова вошел в Пистины глаза. Она годами наблюдала борьбу отца своего и мужа с новиною, с ненавистной властью, сама пособляла им, — и что получилось? Сильна эта власть, сильна и страшна, сломала хребет семейщине, — не раздавит ли совсем, если дальше против нее ершиться? Как былинку в поле, подхватит ее, Пистю, жестокий ветер и понесет-понесет. И она увидала себя вдруг несомой этим мощным ветром… куда он кинет ее?
— Страшно, — пролепетала Пистя.
Будто защищаясь от пугающих слов Цыгана, она закрыла ладонями лицо.
— Страшно? А что не страшно? — тряхнул бородою старик. — Остаться при голом дворе, в чем мать родила?.. Куски по соседям сбирать?
— И в этом весельства мало… Уж и не знаю… — все еще сопротивлялась Пистя.
— Я знаю! Я худа тебе не принесу, — настойчиво заговорил Цыган. — Тебе выбирать не из чего: не послухаешь меня, каяться будешь… На подмогу мою тожно не надейся, не уповай… Чистка ли придет или што, — некуда бежать будет. Ни я, ни Мартьян Алексеевич, никто из стариков руки тебе не протянет. Так и знай! Мартьян-то с нами, хоть и председатель… будет тебе то ведомо.
— Неужто? — недоверчиво вскинулась Пистя.
— Вот тебе и неужто! Разве я когда брехал? — обиделся Цыган. — Умные-то мужики все заодно…
— Ну и я… некуда мне больше податься… И так и этак, видно, погибель, — выдохнула Пистя.
— Никакой погибели нету, — резко возразил Цыган. — Ты потихоньку, потихоньку, чтоб никто не дознался… Мути баб, мути, тожно и конец артели этой… А старики тебя, говорю, не бросят, награду какую еще дадут… круглым зерном ли, мукой… Мути знай! — повелительно повторил он.