Семейщина
Шрифт:
Порою Андрюха оставался в Хонхолое у тамошних ребят, и тогда при порывах ветра Никишка без стеснения подхватывал Груньку под руку, — у нее подкашивались ноги, — и увлекал за собою на гребень хребта.
— Пособлять, так уж во всем пособлять! — смеялся Никишка, поворачивая к ней красное на морозе лицо.
Грунька благодарно глядела на него, между ними начиналась неторопливая, с паузами, перекидка словами, как будто обычный разговор на ходу ни о чем, о разных разностях, но обоим в этот миг было и тепло, и радостно, и смешно, и почему-то немного грустно. И тут уж никакой ветер, как бы он ни злобствовал, не мог помешать им.
Придя в деревню, Никишка никогда не мог вспомнить, о чем же, собственно, говорили они в дороге, что было самое важное в этой беседе на ходу. На сердце слишком хорошо — это, кажется, и было самое важное, самое дорогое…
6
Зима шла мягкая, ветреная, буранная. Настоящие морозы ударили лишь после рождества. Многие мужики еще с самой осени, после молотьбы, разъехались на лесозаготовки. Обе артели выделили своих людей в лес. У партизан, в числе других, уехали пересмешник Мартьян Яковлевич и Ананий Куприянович, у закоульцев — непоседливый Хвиеха. Правду сказать, Хвиёхина непоседливость тут ни при чем: нынче он никуда не собирался, артельный председатель сам нарядил Хвиёху с конем на лесную работу. И отчего, спрашивается, вышла мужику такая указка?
Присмиревший было осенью, Хвиеха после молотьбы снова распустил свой длинный язык. Закоульцы крепко завидовали партизанам: вдвое больше выпало у партизан на трудодень. Как тут было закоульцам не корить Мартьяна Алексеевича и все свое колхозное начальство? Стыдились закоульцы встречаться с партизанами, стыдились — и завидовали, и зло их брало. Пуще всех ерепенился Хвиеха. Как низко пал он — примирился с Мартьяном, когда накинули ему трудодней. «Глотку хотел мне замазать… Нет, не замажешь!.. Знаем, как сеяли!» — сердился и ругал себя Хвиёха, — как он влопался, как дал оплести себя. Он считал себя не подкупным… В гостях ли у тестя Анохи Кондратьича, на общем ли собрании или сидя на бревнах с мужиками у общественного амбара — всюду Хвиеха заводил речь насчет никудышной, по его оценке, работы своего колхозного председателя и бригадиров:
— Чо, брат, посеешь, то и пожнешь. А сеяли мы, все видели, дерьмо… Кому угодно это скажу, не побоюсь!
В разговоре с закоульцами он пуще всего упирал именно на это — на свою безбоязненность, отчаянность, — он готов раскрыть правду и никого не устрашится. Он явно угрожал, и выходило, будто он знает такое, что, откройся он как следует, не миновать Мартьяну суда и тюрьмы.
При встрече с партизанами в речах Хвиёхи звучала неподдельная зависть:
— И черт меня дернул вписаться к этим закоульцам! Почему я дурочку такую свалял, к вам не пошел?
Епиха победно усмехался на такие слова:
— Тебе говорили! Слухать надо было…
Хвиеха считал себя одураченным: он работал целое лето, к примеру, так же, как Корней Косорукий, как Аника, но ему ссыпали в амбар какой-то пустяк. Да и что это за хлеб — пополам с мякиной! Он не задумывался над тем, что дальше так продолжаться не может, что колхоз идет к гибели. Не об общей беде сокрушался Хвиеха, — о собственном промахе, о собственной неудаче: «Вот взошел бы к партизанам, и ничего этого не было бы. Сидел бы зиму с хлебом». Он далек был от мысли о злой воле Мартьяна и его ближайших сподвижников. Он рассказывал Епихе, Анохе Кондратьичу и другим об отдельных неполадках в его артели, не связывал их в одну картину, не делал последнего и самого верного вывода. Он говорил о странных приказах бригадира Куприяна Кривого во время сева. Вспоминая весну, сенокос, страдную пору, он ругался и отплевывался.
Епиха только похохатывал:
— Хозяйствовать еще не умеете… не научились!
А Гриша Солодушонок говорил тоном наставника:
— Не теряться при стихийных бедствиях — вот что главное. Травы погорели? Так у всех они погорели. Надо было закладывать силос… Хлеба плохие? Надо было лучше сеять, лучше посевы обихаживать…
— Вам дивья теперь сказки рассказывать! — кричал Хвиеха. — Покрутились бы на моем месте…
Хвиёхины злые разговоры доставили Мартьяну Алексеевичу немало тревожных часов, лишили его спокойного сна, и когда из района было получено требование отправить артельщиков на лесозаготовки, Мартьян по совету Цыгана нарядил в первую голову Хвиёху. Нужда ли его к тому принудила, хороший ли заработок в лесу прельстил, сказалась ли страсть к бродяжничеству, к скитаниям, — Хвиеха согласился, не стал упираться. Подумай он: «Опять меня с глаз долой, чтоб не мешал», — заартачился бы Хвиеха, заупрямился, нагрубил и никуда не поехал бы, хоть гони его из артели вон. Такой уж он мужик — вздорный, упрямый. Но ничего такого в голову ему не пришло, — другие едут, почему и ему не поехать?
Выпроводив Хвиёху, председатель Мартьян вздохнул с облегчением. Впрочем, надолго ли это облегчение: ведь другие-то не перестают укорять, партизан в пример ставить. И по урожаю, и по всем прочим статьям закоульцы сильно отстали от партизан.
С хлебозаготовками «Красный партизан» покончил сразу же после того, как расплатились с МТС за машины. Епиха не стал повторять прошлогодней ошибки, теперь у партизан пошло совсем наоборот: сперва рассчитались с государством, а потом уж и доходы делить.
— Семена и всякие фонды засыпали по закону, — заявил Епиха на общем собрании, — через год наверняка урожай будет настоящий… А что касаемо теперешнего положения, доведется поясок потуже на брюхе затянуть…
Кто и согласился, что затягивать поясок — не впервой, дело знакомое, а кто и зашумел:
— Эстоль хлеба свезли, а сами без хлеба сиди! Как это так? Епиха нахмурился, осерчал:
— Без хлеба? Ты соврешь, паря, не дорого возьмешь… Вам бы столько его, хлеба, чтоб по вольной цене в Завод целую зиму возить, деньги копить. Ну, меньше будешь возить, и только. А прошлогодних запасов своих не считаете? У кого хлеба было мало… у кого, я спрашиваю?
Будто подхлестнутый молчанием, Епиха замахал руками, закричал:
— У большинства старых артельщиков прошлогодний хлеб не перевелся еще, — хоть сейчас спросите. Аноха Кондратьич, у тебя, к примеру?
— Хэка, паря, по чужим закромам нюхать вздумал еще! — ощерился старик на зятя, — не дело, паря Епифан… того… не дело.
— Да я к примеру.
— Вот то я и говорю: не дело, — гнул свое Аноха Кондратьич и только под нажимом зятя-председателя вынужден был, чтоб отвязаться, чтоб оставили его наконец в покое, заявить все же: — До чего докучлив, не отвяжешься никак… Ну, самая малость в двух сусеках…
И, будто спохватившись, он замотал головой, хитро сощурился:
— А чем скотину кормить прикажешь? Травы много мы нынче накосили?
Старики поддержали Аноху:
— Верное твое слово, Кондратьич. Резать скот, что ли, раз кормов нету?
Тут вступился заместитель Гриша:
— Силосом кормить будем. Резать не дадим.
— Посмотрим еще, как она, квашенина эта, еще действовать будет, — откликнулись старики. — Спробуйте сначала, а потом говорите.
— И спробуем, ничего такого… оно это самое дело, — затрясся Корней Косорукий.
Как бы то ни было, артельщикам «Красного партизана» никакая беда не угрожала, и, хотя ворчали старики, они твердо знали это; они убеждены были, что Епиха с Гришей в случае крайней нужды пустят в оборот запасной фонд, исхлопочут помощь от государства, — они верили в хозяйственность и находчивость своих руководителей, привыкли полагаться на умные их головы.
Но если красные партизаны не боялись, то закоульцы, те, кто победнее, пребывали в постоянном страхе за свою судьбу. Как прокормят они себя, жен и детей, если на трудодень Мартьян Алексеевич насчитал меньше килограмма? Картошки и той досталось по два куля на работника, — да куда же это годится, в какие годы так бывало! О продаже излишков, чтоб купить одежонки, обнов каких, нечего было и думать, — какие уж тут излишки, не околеть бы с голодухи. Да и что за хлеб это: то пополам с мякиной, то прель одна. И деньгами ничего почти не выдал Мартьян, — жалкие копейки, курам на смех, умным людям на стыд. У партизан куда как больше — и хлеба, и денег, и всего! Видать, вовсе не дала дохода скотная ферма на Тугнуе, где Пистя, жена сосланного Спирьки, полной хозяйкой. А почему не дала, ведь у партизан получился же какой-то прибыток от продажи масла и шерсти? Десятки подобных вопросов возникали перед закоульцами и не находили ответа. Не мог Мартьян Алексеевич подавить тревогу своих артельщиков, убаюкать их обещаниями, — все казалось многим из них сомнительным, недостоверным, эти многие попросту не доверяли своим руководителям.