Семейщина
Шрифт:
В темноте у крыльца раздалось сдержанно-восторженное:
— Ого-го!
А затем бойкий молодой выкрик:
— Наша берет!
— Слушайте дальше, — успокоил толпу Мартьян. — Вторым проходит от крестьянского меньшинства Дементей Иваныч Леонов. Ему дадено восемьсот тридцать один голос. Богатеи наши тоже не спали, выходит!
Выборщики зашумели, как вода на мельнице.
— Постойте! Есть еще две фамилии… Хотя селению нашему надо только двух, я должен объявить все досконально… Пятнадцать голосов подано за Петруху Федосеевича… Мало! — встретив насупленный взгляд Покали, откровенно хохотнул Мартьян.
Покаля не ожидал такого всенародного скандала. Он вовсе не рассчитывал и не добивался избрания, — не так было договорено, — кому же взбрело в башку позорить его? Он задом отодвинулся в спасительную темень.
— И последний… уважаемый наш уставщик Ипат Ипатыч, — продолжал Мартьян со значительно-торжественным видом. — За него даден всего-навсего один голос. Вот он, — Мартьян подхватил вытянутыми пальцами со стола одикокий листок.
У крыльца в темноте грохнули смехом. Старики зашумели:
— Изгальство!
Тот же бойкий задорный голос выкрикнул: — Вот-та удружил так удружил!
Кто-то, давясь хохотом, высказал не весьма лестную для уставщика догадку:
— Должно, пересмешник не хуже Мартьяна!
Ипат Ипатыч кашлянул и строгим глухим баском перекрыл дерзкие выкрики:
— Знамо изгальство… над верой! Богоотступник, смеха антихристова ради… Никогда я в светские дела не вступался, на безбожные съезды не езживал и не сбираюсь!
Опираясь на палку, ни на кого не глядя, уставщик отделился от толпы и величаво зашагал по улице.
Дементей Иваныч стоял, раскрывши рот. Он все еще не мог прийти в себя от изумления.
— Оказия — что такое!.. В Читу, в собрание ехать… кто бы то удумал?.. А я-то ничего не чухал, с избой новой замыкался…
Нежданное избрание приятно щекотало его самолюбие, но как же избу, не обладив, бросить, как без обещанной людям, гульбы на святой?
Он не знал, что уж и делать и что отвечать мужикам, обступившим, и поздравляющим его. Астаха Кравцов так и вился вьюном вкруг него, захлебывался:
— Я ж говорил, что надо Дементея Иваныча!.. Я ж говорил!.. — Я первый… Как, значит, бывалый мужик, хоть где не струхнет, за наше дело постоит…
4
Пасха пришла в ослепляющем сверканье высокого вешнего солнца, голубели небеса, — резче обозначились синие грани затугнуйских хребтов. В вышине весело кричали ранние косяки перелетной дичи, в полях и на гумнах закурлыкала, засвистела разная птичья мелкота, ожившая, упоенно приветствующая наступление тепла. В полях по утрам курились ползучие туманы, и Тугнуй, все еще песочно-желтый и буро-грязный на буграх и склонах сопок, медленно, точно нехотя, менял-окраску: бурые сплошняки жухлой мычки местами начинали розоветь.
Строгую тишину поста разом вспугнули заливистые трезвоны, — день-деньской потешались на колокольне Ипатовы молодые пономарята. Будто улещенные веселым дилиньканьем колоколов, утихомирились хиусы, — нет-нет да и потянет с другой стороны степи ласковым теплым ветерком. Мрачные темные краски одежд враз исчезли в глубоких сундуках, и за ворота высыпали оранжевые нанбуки сарафанов, зелень атласов, яркое и пестрое многоцветье кичек, — всеми цветами радуги зацвели преображенные улицы.
Постом никого не было видать на улице, кроме сорванцов-ребятишек, — теперь цветники нарядных баб усеяли завалинки. На площади y общественных амбаров и на взлобке за Краснояром кучковались шумные гулянки парней и девок. На припеке взлобка выбивалась первая робкая зелень; она точно манила к себе молодежь, здесь было людно, весело, тренькали балалайки. По улицам деревни взад-вперед шли подвыпившие раскачивающиеся пары, целые семьи, возвращающиеся из гостей; стучали колесами телеги, гремели шарабаны, к задкам свешивались запрокинутые донельзя головы, из кучи переплетенных тел взмахивали платками, руками, ревели буйные песни. Многоголосый гомон стоял над деревней.
Опять, как в старые годы, устроили карусель и качели у амбаров, опять бегали взапуски на быстролетных конях: кто кого перегонит. А уж что самогону, кяхтинской ханы, — в речку соберешь ли, столько было выпито. Самогон никольцам не занимать, сами курят, благо пшеничка не переводится…
В самом конце святой и пьяной недели на деревню — как снег на голову — заявился Дементей Иваныч. Из Петровского завода его довез попутный хонхолоец, и к новому дому в Деревушке он подъехал обложенный читинскими подарками: свертками, кулями, банками.
— Заезжай чаевать, — сказал он хонхолойцу, — заезжай во двор завсяко-просто.
Хонхолоец в знак согласия кивнул головою.
Во дворе, у крыльца, Дементей Иваныч молодо спрыгнул с воза. Распахнутая его шуба, порозовевший потный лоб, торопливость выдавали его радостное нетерпение, как бы говорили: «Успел-таки! Хоть последний денек пасхи, да захватил!»
Из избы первыми выбежали навстречу внуки:
— Дедка приехал! Дементей Иваныч крикнул им:
— Живее таскайте гостинцы в избу!
Кое-что прихватив с собою, Дементей Иваныч повел хонхолойца в избу…
— Не изба — загляденье! — мимоходом похвастал он. Семья обедала. Павловна в радости заметалась от стола к печи.
Изба сияла чистотой, свежей краской, белоснежными рушниками, светом, простором. Василий и Федот, раскрасневшиеся, с лоснящимися лицами и поблескивающими глазами, усердно трудились над не первый уж раз долитой бутылкой. В стаканчик с мутной влагой Федот ронял мутные слезы, — пьянея, он постоянно вспоминал о злой своей доле, безрадостной доле безногого калеки, на которого теперь ни одна девка не позарится…
Увидав батьку, он поспешно смахнул слезу.
Дементей Иваныч поочередно расцеловался со всеми:
— Христос воскрес!
— Кончали собрание? — спросил Василий и подвинулся на лавке потеснее к жене, освободил место для отца и гостя.
— Кое там! Говорят, говорят без конца, — присаживаясь, ответил Дементей Иваныч. Еще на месяц говорения этого хватит. Откуда что и берется у людей, живая оказия! Ввек не переслухаешь. Терпел я, терпел… избу, новый двор надо обихаживать…
Наскоро выпив и закусив с гостем, не успев толком ничего рассказать, ни отведать как следует пасхальных яств, ни даже ни разу ущипнуть Павловну и перекинуться с нею игривым словечком, — наскоро растолкав женщинам и детям гостинцы, — и все спехом, спехом, — Дементей Иваныч попрощался с хонхолойцем, выбежал во двор, крикнул из сеней:
— Старуха, ввечеру гостей приведу, избу споласкивать, побольше всего припасай… Как обещал на святой, значит — на святой.
Немного погодя он постучал в окно:
— Василий! Помоги, паря, шарабан заложить, не найду тут у вас ничего. Вечером, когда под глянцевым потолком просторной избы горела яркая пузатая лампа, Дементей Иваныч вволю и всласть не спеша отведал пасхальных кушаний, приготовленных умелыми руками Павловны.
Вокруг стола сидели именитые гости счастливого новосела. Все ели с завидным аппетитом, пили так, что колченогий Федот запарился выносить из казёнки бутыль за бутылью. Павловна и Хамаида метались от стола к печи, несли все новые и новые блюда, ни на минуту не присели, то и дело пели гостям в уши: