Чтение онлайн

Карлос с загоревшимся взглядом восклицал, обращаясь к Эге:

— Шутки в сторону. Надо немедленно позаботиться о помещении для редакции!

— Да, да! И о мебели, и о типографских машинах! — вторил ему Эга.

Все утро они просидели в кабинете Афонсо с бумагой и карандашом, трудясь над списком будущих сотрудников. Но сразу же возникли разногласия. Кого из писателей Карлос ни предлагал, Эге они не нравились, ибо их стилю недоставало изящества и парнасского духа, в то время как задуманный журнал должен стать идеальным воплощением сих литературных достоинств. Карлосу некоторые литераторы также представлялись неподходящими, правда, он не мог признаться Эге, что не подходят они исключительно из-за невоспитанности и дурно сшитых костюмов…

Однако в одном вопросе они были единодушны: помещение редакции будет обставлено роскошно; диваны из врачебного кабинета Карлоса, кое-какие вещицы из «Берлоги», а над входом, возле которого будет красоваться швейцар в ливрее, — черная полированная доска с крупными золотыми буквами: «Португальское обозрение». Карлос улыбался и потирал руки, предвкушая, как обрадуется Мария, когда узнает об этом решении, которое, как ей того хотелось, положит начало его деятельности в новом очаге общественной мысли. А Эга уже видел журнал в обложке канареечного цвета на прилавках книжных магазинов, представлял, как его обсуждают на soirees y Гувариньо, как его не без опасения перелистывают политики, члены палаты.

— Нынче зимой Лиссабон у нас зашевелится, сеньор Афонсо да Майа! — крикнул Эга, воздевая руки к самому потолку.

Счастливее всех был старик.

После ужина Карлос попросил Эгу поехать с ним на улицу Святого Франциска (куда Мария перебралась в то же утро), дабы возвестить о начале великого дела. Но у подъезда они увидели повозку, с которой сгружали чемоданы; Домингос, помогавший возчикам, сообщил, что сеньора только что села ужинать, пристроившись на краешке стола, не застеленного скатертью. При таком беспорядке в доме Эга подниматься не захотел.

— До свидания, — сказал он Карлосу. — Пойду-ка разыщу Симона Кравейро и поговорю с ним относительно «Обозрения».

Он не спеша прошелся по Шиадо, просмотрел телеграфные сообщения в агентстве «Гавас». На углу улицы Нова-да-Триндаде какой-то охрипший субъект в длинном пальто предложил ему «билетик». Неподалеку, в тени отеля «Альянс», слышались другие голоса:

— Билеты в Жиназио! Совсем недорого! Билеты в Жиназио! Кому билет в Жиназио?

Беспрестанно подъезжали экипажи с ливрейными кучерами. Жиназио празднично сиял огнями газовых рожков. Эга нос к носу столкнулся с Крафтом, подходившим к театру со стороны Лорето, в белом галстуке и с цветком в петлице.

— Что тут творится?

— Какой-то благотворительный праздник, — ответил Крафт. — Дамы устраивают, мне прислала билет баронесса д'Алвин… Пойдемте туда, поможете мне тащить на Голгофу крест милосердия.

Эга, рассчитывая пофлиртовать с баронессой, тотчас купил билет. В вестибюле Жиназио они встретили Тавейру, который прохаживался в одиночестве и курил, дожидаясь конца первой комедии под названием «Запретный плод». Тогда Крафт предложил пойти в буфет и выпить рома.

— Ну что там с кабинетом министров? — спросил он, как только они уселись за столик в углу зала.

Тавейра не знал. Все эти два долгих дня плелись ужасные интриги. Гувариньо домогается портфеля министра общественных работ, Видейра — тоже. Рассказывают о страшном скандале из-за синдикатов в резиденции премьер-министра Са Нунеса, который в конце концов хватил кулаком по столу и крикнул: «Тихо! Вы не на пикнике в Азамбуже!»

— Негодяй! — возмущенно воскликнул Эга.

Потом заговорили о «Букетике», о приезде Афонсо, о возвращении Карлоса к светской жизни. Крафт возблагодарил бога: этой зимой в Лиссабоне вновь будет цивилизованный дом с хорошим камином, где можно провести часок-другой за интеллектуальной беседой.

Глаза Тавейры заблестели:

— Говорят, будет еще один не менее привлекательный дом на улице Святого Франциска! Маркиз мне сказал. Мадам Мак-Грен будет принимать.

Крафт не знал, что она покинула «Берлогу».

— Сегодня вернулась в город, — сообщил Эга. — Вы до сих пор с ней не знакомы?.. Она очаровательна.

— Полагаю, что так.

Тавейра видел ее как-то мельком на Шиадо. Она показалась ему красавицей. И всегда прелестно одета.

— Она очаровательна, — повторил Эга.

Комедия закончилась, мужчины заполняли вестибюль, закуривали, шум понемногу нарастал. Эга, оставив Крафта и Тавейру в буфете, побежал в партер высматривать в ложе баронессу Алвин.

Едва он отодвинул портьеру и вставил в глаз монокль, как прямо перед собой увидел в ложе бенуара Ракел Коэн в черном платье, с огромным белым кружевным веером; в глубине ложи чернели густые бакенбарды ее супруга, а рядом с ней, облокотившись на бархат барьера и раздвинув в улыбке толстые губы, сидел Дамазо, пьяница Дамазо, во фраке, с крупной жемчужиной на манишке!

Эга опустился на край первого попавшегося кресла и в смущении, позабыв о баронессе, уставился на увешанный афишами занавес, поглаживая усы дрожащими пальцами.

Меж тем прозвенел звонок, публика не спеша возвращалась в партер. Какой-то толстый и хмурый господин, проходя на свое кресло, задел о колено Эги, другой — в светлых перчатках и приторно-вежливый — попросил разрешения пройти. Эга, бледный от волнения, ничего не слышал, ничего не понимал: взгляд его, поблуждав по залу, вновь остановился и застыл на ложе Ракели.

Он не встречал ее после Синтры, где порой видел издали, в светлом платье, среди зелени деревьев. И вот она перед ним, здесь, его Ракел, в черном платье с небольшим декольте, открывавшем безупречную белизну ее шеи, тщательно причесанная, совсем такая, какой она была в блаженные времена их встреч на «Вилле Бальзак». Такой он видел ее каждый вечер в театре, когда глядел на нее из глубины ложи Карлоса, прислонившись к переборке и тая от счастья. Тот же лорнет в золотой оправе, на золотой цепочке. Как будто немного побледнела, похудела, но все та же истома в глубоких, темных глазах, все тот же романтический облик полуувядшей лилии, и великолепные волосы по-прежнему ниспадают на плечи тяжелым каскадом; а когда-то эти волосы рассыпались под его руками по ее обнаженной спине. И под разноголосицу настраиваемых скрипок и шум незатихшего зала на Эгу постепенно нахлынула волна воспоминаний, от которых у него перехватило дыхание: широкое ложе на «Вилле Бальзак»; смех и поцелуи; куропатки, которыми они лакомились, сидя полураздетыми на краешке софы, и сладкая грусть вечеров, когда она тайком уходила, опустив вуаль, а он оставался в поэтическом полумраке комнаты, утомленный, напевая мотив из «Травиаты»…

— Вы позволите, сеньор Эга?

Тощий субъект с жидкой бородкой просил освободить его кресло. Эга смущенно встал, не узнав Соузу Нето. Занавес поднялся. У рампы слуга с метелкой из перьев под мышкой подмигивал партеру и злословил о своей хозяйке. Коэн стоял, заполняя собой половину ложи, и не спеша разглаживал бакенбарды холеной рукой, на которой сверкал бриллиант.

Тогда Эга с надменно-безразличным видом направил монокль на сцену. Слуга в испуге побежал на яростный зов колокольчика, а из-за кулис выскочила рассерженная мегера в зеленом капоте и чепце с бантом, отчаянно махая веером и бранясь с капризной девицей, которая топала ногой и взвизгивала: «А я буду любить вечно! Буду любить его вечно!»