Чтение онлайн

Эга не мог удержаться и глянул краешком глаза на ложу: Ракел и Дамазо, склонившись друг к другу, как в Синтре, с улыбкой шептались о чем-то. Все чувства в груди Эги слились в одно: в беспредельную ненависть к Дамазо! Прислонившись к косяку двери, он скрежетал зубами, ему страстно хотелось подняться в ложу и плюнуть в толстую рожу соперника.

Он не сводил с него метавшего молнии взора. На сцене старый ворчливый подагрик генерал, потрясая газетой, требовал тапиоки. Партер смеялся, смеялся и Коэн. В это мгновение Дамазо, облокотившись о барьер и выставив руки в перчатках gris-perle, увидел Эгу, улыбнулся и, как бывало в Синтре, нагло и высокомерно помахал ему кончиками пальцев. Его оскорбительное приветствие заставило Эгу содрогнуться. А ведь не далее как вчера этот подлый трус хватал его за руки, дрожа всем телом, и вопил: «Спаси меня!..»

Тут Эга, вспомнив, хлопнул себя по карману, где лежал бумажник с письмом Дамазо… «Я тебе устрою!» — пробормотал он. Поспешно покинув театр, он чуть не бегом спустился по улице Триндаде, свернул на Лорето, сокращая путь, и, словно камень с горы, ворвался в высокий освещенный фонарем подъезд на площади Камоэнса. Здесь помещалась редакция «Вечерней газеты».

В патио великосветской газеты изрядно воняло. На полутемной каменной лестнице Эга столкнулся с простуженным субъектом, и тот сказал ему, что Невес с кем-то болтает наверху. Невес, депутат, политик, редактор «Вечерней газеты», несколько лет тому назад, на каникулах, был его соседом по пансиону на площади Кармо; с того веселого лета Невес задолжал Эге три золотых, и они были на «ты».

Невеса он нашел в большой комнате, освещаемой газовыми рожками без колпаков; редактор сидел на краю стола, заваленного газетами, сдвинув шляпу на затылок, и ораторствовал перед какими-то господами из провинции, которые стоя слушали его с почти религиозным благоговением. В нише окна беседовали двое пожилых людей и поджарый молодой человек в светлом шевиотовом сюртуке: его кудрявая шевелюра разлохматилась, как от ветра, а сам он, разговаривая, размахивал руками, словно мельница крыльями. За столом сидел еще какой-то лысый господин и усердно писал что-то на бумажной полосе.

Завидев Эгу (близкого друга Гувариньо) у себя в редакции в день политического кризиса и связанных с ним интриг, Невес устремил на него столь тревожно-выжидательный взгляд, что Эга поспешил успокоить его:

— Нет, нет, я не с политическими новостями, у меня к тебе частное дело… Продолжай. Потом поговорим.

Тот, закончив филиппику в адрес Жозе Бенто, «этого величайшего негодяя, который все отдал в руки Соузы-и-Са, пэра королевства, и его любовницы», в нетерпении соскочил со стола, взял Эгу под руку и отвел его в угол:

— Так какое у тебя дело?

— Изложу в двух словах. Карлос да Майа был оскорблен неким субъектом, весьма известным в нашем кругу. История самая банальная. Грязная статейка в «Роге Дьявола» по поводу лошадей… Майа потребовал у него объяснений. И он дал их как самый пошлый трус в письме, которое я хочу опубликовать в вашей газете.

Невес загорелся любопытством:

— А кто это?

— Дамазо.

Редактор в изумлении отшатнулся:

— Дамазо? Вот тебе на! Не может быть! Я сегодня с ним обедал! А что в этом письме?

— Все. Просит прощенья, заявляет, что был пьян, что он вообще горький пьяница…

Невес возмущенно замахал руками:

— И ты, дружище, хочешь, чтоб я это опубликовал? Дамазо — наш политический единомышленник!.. И даже если бы он им не был, тут дело не в политике, это просто неприлично! И мне с ним так обойтись!.. Если б еще речь шла о дуэли или пристойных объяснениях, когда все честь по чести… Но письмо, в котором человек объявляет себя пьяницей! Ты смеешься надо мной!

Эга обиженно нахмурился. А Невес, красный как рак, никак не мог поверить, что Дамазо объявил себя пьяницей.

— Этого не может быть! Какая чушь! Тут что-то не так… Покажи-ка письмо.

Едва взглянув на письмо и затейливую подпись, радостно вскричал:

— Так это же не Дамазо, и почерк не его!.. Салседе! Что еще за Салседе? Это не мой Дамазо!

— Это мой Дамазо, — ответил Эга. — Дамазо Салседе, толстяк!..

Редактор всплеснул руками:

— А мой — Гедес, дружище, Дамазо Гедес! И другого я не знаю! Когда я слышу «Дамазо», я думаю, черт побери, что говорят о Гедесе!.. И он облегченно вздохнул: — Ну и напугал же ты меня! При всех этих интригах в кабинете министров да еще подобное письмо… А раз речь не о Гедесе, а о Салседе, я согласен! Постой-ка! Это не тот толстячок, щеголь, у которого дом в Синтре? Вот оно что! Да ведь этот шутник здорово насолил нам на последних выборах и вынудил Силверио потратить больше трехсот мильрейсов… Прекрасно, я к твоим услугам… Перейринья, вот тут сеньор Эга принес письмо — его надо поместить в завтрашнем номере на первой странице, крупным шрифтом…

Перейринья напомнил про статью сеньора Виейры да Коста о тарифной реформе.

— Пойдет позже! — воскликнул Невес— Вопросы чести — прежде всего!

И он вернулся к своему кружку, где говорили о графе Гувариньо, вспрыгнул на край стола и тотчас провозгласил своим могучим голосом, что Гувариньо — чертовски одаренный парламентарий!

Эга закурил сигару и помедлил, глядя на господ, внимавших Невесу с раскрытыми ртами. Вероятно, то были депутаты, которых министерский кризис заставил покинуть покой тихих местечек и поместий и тащиться в Лиссабон. Самый молодой из них походил на одетый в кашемировый костюм глиняный горшок; веселый, плотный, с широким, налитым кровью лицом, он невольно наводил на мысль о пользе здорового деревенского воздуха и свиного филе. Другой, с крепкой и массивной лошадиной челюстью, был худ, и пальто свободно висело на его покатых плечах; с ними еще два священника, коротко подстриженные, очень смуглые, — они докуривали сигары. Депутаты явно робели и держались настороженно, подобно всем провинциалам, затерянным в грохоте экипажей и сутолоке столицы. Они заходили по вечерам сюда, в редакцию газеты, поддерживающей их партию, узнать новости, набраться «столичного лоска», похлопотать о должности или о делах своего местечка, а то и просто от безделья. Для всех Невес был «огромный талант»; они восхищались его краснобайством и изворотливостью; к тому же им лестно было упомянуть в какой-нибудь лавке родного городка о своем друге Невесе, журналисте, редакторе «Вечерней газеты». Однако, восхищаясь Невесом и гордясь приобщением к столичному обществу, каждый из них ощущал смутный страх, как бы этот «огромный талант», отведя его к оконной нише, не попросил у него два-три золотых. А Невес меж тем восхвалял ораторское искусство Гувариньо. Нет, стиль его речей не столь свободен и безупречен, а исторические обобщения не столь блестящи, как у Жозе Клементе! И он не столь поэтичен, как Руфино! Но нет ему равных в шпильках, которые впиваются, как бандерильи в холку быка! А в палате уметь втыкать бандерильи — великое дело.

— Гонсало, ты помнишь шутку Гувариньо о трапеции? — крикнул он, повернувшись к окну и обращаясь к молодому человеку в светлом сюртуке.

Гонсало, чьи черные глаза светились умом и хитростью, вытянув из просторного воротничка худую шею, бросил:

— Ах, о трапеции? Божественная шутка! Расскажи-ка всем!

Невес стал рассказывать. Это было в палате пэров при обсуждении реформы народного образования. Выступил Торрес Валенте, этот сумасшедший, который во всех своих речах ратовал за гимнастику в школах и хотел, чтобы девочки упражнялись на трапеции. И тут Гувариньо просит слова и говорит: «Господин председатель, я ограничусь одной фразой. Португалия навсегда сойдет со стези прогресса, на коей она неизменно блистала, в тот самый день, когда в наших школах мы, законодатели, нечестивой рукой заменим крест трапецией!»

— Прекрасно! — воскликнул, ликуя, один из священников.

Среди всеобщего восхищения послышалось, однако, язвительное хихиканье: депутат, похожий на пузатый глиняный горшок, состроив гримасу на красной как томат физиономии, не удержался:

— Но, сеньоры, этот самый граф Гувариньо, на мой взгляд, просто ханжа, каких свет не видел!

Депутаты, склонные к либеральным послаблениям, заулыбались: они тоже сочли, что Гувариньо слишком уж ярый приверженец креста. Но Невес, соскочив со стола, снова загремел:

— Ханжа?! Вот тут упитанный юноша назвал Гувариньо «ханжой»!.. Это Гувариньо-то ханжа! Отнюдь! Он в своих воззрениях не отстает от века, он рационалист, позитивист… Все дело в полемике, на ней зиждется парламентская система! Раз этот субъект, представитель большинства, ратует за трапецию, наш друг Гувариньо, хоть он и атеист не хуже Ренана, — бац! — прихлопывает его крестом! Это и есть парламентская стратегия! Разве не так, Эга?

Пыхнув сигарой, Эга пробурчал:

— Да, для этого крест еще годится…