Семейство Майя
Шрифт:
Сеньор Виласа уже здесь. Ваша милость получили белье?.. Я послал еще и костюм, в таких случаях желательно полностью переодеться…
— Спасибо, Батиста, спасибо!
Эга обрадовался: «Прекрасно, Карлос уже все знает, пропасть преодолена!» Но он еще помедлил, снимая перчатки и пальто с трусливой неспешностью. Наконец, чувствуя, как колотится его сердце, отвел бархатную портьеру. В прихожей царила гнетущая тишина; крупный дождь барабанил в застекленную дверь, за которой виднелись окутанные туманом деревья сада. Эга отодвинул другую портьеру, на которой был вышит герб рода Майа.
— А, это ты! — воскликнул Карлос, вставая из-за рабочего стола с бумагами в руке.
Душа его сохранила мужество и твердость, лишь глаза блестели сухим блеском, горячечные и огромные, на сильно побледневшем лице. Виласа, сидевший напротив, рассеянно, усталым движением отирал пот со лба шелковым платком. На столе были разложены бумаги Марии Монфорте.
— Что это за чертова несусветица, о которой мне сейчас рассказал Виласа? — выпалил Карлос, скрестив руки на груди и остановившись перед Эгой; голос его слегка дрожал.
Эга пробормотал:
— У меня не хватило мужества сказать тебе…
— Но у меня его хватит, чтобы выслушать!.. Что еще за чертовщину наговорил тебе этот человек?
Виласа тотчас встал. Встал с торопливостью робкого новобранца, которому доверили опасный пост, и попросил разрешения, если он не нужен, вернуться в контору. Друзьям, безусловно, свободней будет разговаривать. Впрочем, здесь остаются бумаги сеньоры доны Марии Монфорте. А если он понадобится, за ним можно послать на улицу Серебра или домой…
— Вы понимаете, сеньор, — добавил он, крутя в руках шелковый платок, — я взял на себя смелость прийти и все вам сказать, потому что это мой долг, долг преданного друга вашей семьи… Так же полагал и наш Эга…
— Хорошо, Виласа, спасибо! — ответил Карлос. — Если будет нужно, я за вами пришлю…
Поверенный, все еще держа в руке платок, медленно огляделся. Потом заглянул под стол. Лицо его выражало недоумение. Карлос терпеливо следил, как Виласа робко ходит по комнате, что-то разыскивая…
— В чем дело, Виласа?
— Моя шляпа. Я думал, что снял ее здесь… Видно, оставил там… Значит, если что-нибудь понадобится…
Как только он вышел, еще раз окинув беспокойным взглядом комнату, Карлос яростно задернул портьеры. И, тяжело упав на стул, обратился к Эге:
— Говори!
Эга, усевшись на софу, начал рассказывать о встрече с Гимараэнсом в буфете театра Триндаде после выступления Руфино. Демократ потребовал у него объяснений по поводу письма Дамазо и наследственного алкоголизма… Все выяснилось, и они почувствовали взаимное расположение…
Но тут портьера дрогнула, из-за нее вновь выглянуло лицо Виласы.
— Прошу прощения, но моя шляпа… Нигде не могу ее найти, я уверен, что оставил ее здесь…
Карлос сдержал готовое вырваться проклятье. Эга стал помогать Виласе в поисках, заглянул за софу, в нишу окна. Карлос, в отчаянии, желая поскорее выпроводить его, посмотрел даже в спальне, за пологом кровати. Огорченный и красный от смущения, Виласа попросил позволения заглянуть в ванную комнату…
— Как провалилась! Видно, она где-то в прихожей… Пойду еще поищу… Прошу прощения.
Друзья наконец остались одни. И Эга продолжал рассказ, не жалея подробностей, описывал, что говорил ему Гимараэнс, как они беседовали с ним на разные темы, обсуждали ораторов на вечере, толковали о политике, о старике Гюго и многом другом. Потом Эга искал Карлоса, чтобы вместе отправиться в Клуб, но не нашел, и они пошли туда с Кружесом. И вот когда они проходили мимо отеля «Альянс»…
Снова отодвинулась портьера; Батиста, извинившись перед господами, виновато произнес:
— Сеньор Виласа не может найти свою шляпу, говорит, что оставил ее здесь…
Карлос в ярости вскочил и поднял за спинку стул, будто хотел обрушить его на Батисту.
— Катись ко всем чертям вместе с сеньором Виласой!.. Пусть уходит без шляпы! Дай ему мою шляпу! Проклятье!
Батиста важно удалился.
— Говори же, говори! — воскликнул Карлос, мертвенно-бледный, в изнеможении падая на стул.
И Эга столь же подробно пересказал свой долгий и страшный разговор с Гимараэнсом, начиная с той ужасной минуты, когда тот случайно, уже прощаясь с ним и пожимая ему руку, упомянул о «сестре Карлоса да Майа». И до той, когда Гимараэнс вручил ему бумаги Марии Монфорте у подъезда «Отель де Пари» на площади Позорного столба.
— Вот и все, больше мне ничего не известно. Представь себе, какую ночь я провел! Но у меня недостало мужества сказать тебе. Я пошел к Виласе… В надежде, что вдруг он что-нибудь знает об этой истории или у него есть документы, из которых станет ясно, что все это выдумка или ошибка Гимараэнса… Ничего у него нет, ничего он не знает. Он был так же потрясен, как и я!
Последовало недолгое молчание, и слышно было, как дождь, заливая деревья в саду, еще сильней барабанит по стеклам. Карлос резко поднялся со стула, протестуя против услышанного всем своим существом:
— И ты веришь, что это правда? Веришь, что все это может случиться с такими людьми, как я, как ты, в наше время, на улицах Лиссабона? Я встречаю женщину, влюбляюсь в нее, знакомлюсь, мы становимся любовниками — и что же? Из всех женщин мира именно она должна вдруг оказаться моей сестрой! Невозможно… Никакой Гимараэнс, никакие бумаги, никакие документы меня в этом не убедят!
Эга хранил молчание, забившись в угол софы и глядя в пол, и Карлос крикнул:
— Да скажи ты хоть что-нибудь! Усомнись и ты, ведь ты — мой друг, раздели же мои сомнения!.. Это невозможно! Вы все в это верите, будто нет ничего на свете естественней, будто в Лиссабоне сплошь и рядом братья — любовники своих сестер!
Эга пробормотал:
— Такой случай едва не произошел неподалеку от нашего имения в Селорико…
В эту минуту из-за портьер бесшумно появился Афонсо да Майа, опираясь на трость и широко улыбаясь чему-то, что его явно забавляло. Ах, снова шляпа Виласы!
— Что вы тут сотворили со шляпой Виласы? Бедняга был так расстроен… Пришлось ему надеть мою шляпу. Она ему съезжала на глаза, пришлось проложить внутри носовой платок…
Внезапно он умолк, увидев искаженное лицо внука. Заметил растерянность Эги, глаза которого в тревоге перебегали с Карлоса на него и обратно. Улыбка его погасла, и он, медленно ступая, вошел в комнату: