Чтение онлайн

— Что такое? Что с вами? Что-нибудь случилось?

И Карлос, с эгоизмом страстно влюбленного, не думая более о жестоком ударе, который он наносит несчастному старику, и в надежде, что ему, его деду, свидетелю прошлого, известно нечто, что опровергнет все рассказанное Гимараэнсом и написанное в бумагах Монфорте, единым духом произнес:

— Да, дедушка! Может быть, вы что-нибудь знаете… Вы непременно должны знать, это избавит нас от большой беды!.. Случилось вот что — в двух словах… Я знаком с дамой, которая приехала в Лиссабон больше года тому назад и живет на улице Святого Франциска. И теперь вдруг открывается, что она — моя законная сестра!.. Здесь был человек, который ее знает… Вот здесь бумаги. Это письма, и в одном из них — моя мать… Я ничего не понимаю… Что все это значит? Разве моя сестра, которую увезли отсюда малюткой, не умерла?.. Вы должны это знать, дедушка!

Афонсо да Майа весь задрожал, на мгновенье крепко сжал трость и наконец тяжело опустился в кресло рядом с портьерой. И устремил на внука и Эгу немой, затравленный взгляд.

— Этот человек, — продолжал в волнении Карлос, — некий Гимараэнс, дядя Дамазо… Он говорил с Эгой и передал ему бумаги… Эга, расскажи дедушке, расскажи все с начала!

Эга, вздохнув, снова принялся рассказывать всю длинную историю. И в заключение сказал, что Гимараэнсу, по его мнению, незачем было выдумывать и к тому же он по чистой случайности заговорил об этом — он знал эту даму с детства как дочь Педро да Майа и Марии Монфорте. И никогда не терял ее из вида. Посещал их дом в Париже, брал девочку на руки, дарил ей кукол. Навещал ее вместе с матерью, когда она училась в монастырской школе. Бывал у нее в Фонтенбло, где она жила как замужняя женщина…

— И наконец, — прервал его Карлос, — он увидел ее здесь в экипаже со мной и с Эгой… Что вы обо всем этом думаете, дедушка?

Старик с трудом разомкнул губы, словно еще не произнесенные слова рвали ему сердце:

— А эта дама, разумеется, ничего не знает…

Эга и Карлос в один голос воскликнули: «Не знает ничего!» Как утверждает Гимараэнс, мать всегда скрывала от нее правду. Она считает себя дочерью какого-то австрийца. Сначала она подписывалась «Калцаски»…

Карлос пошарил по столу и подошел к деду с листком:

— Вот, дедушка, письмо моей матери.

Старик долго искал и долго вытаскивал из жилетного кармана пенсне, его худые пальцы дрожали; читал он медленно, все больше бледнея с каждой строчкой, тяжело дыша; наконец уронил руки, все еще державшие бумагу, на колени и застыл, раздавленный, убитый… Наконец губы его зашевелились и медленно, еле слышно прошептали: нет, он ничего не знает… То, что утверждает в письме Мария Монфорте, он опровергнуть не может… Эта дама с улицы Святого Франциска, возможно, и в самом деле его внучка… Больше он ничего не знает…

И Карлос сник перед ним, тоже раздавленный неопровержимостью своего несчастья. Дед, свидетель прошлого, ничего не знает! Это письмо и слова Гимараэнса остаются непоколебленными, неоспоримыми. Нет ничего — ни воспоминаний, ни документов, которые могли бы их поколебать. Значит, Мария Эдуарда — его сестра!.. Сидя друг против друга, и дед и внук молча страдали от одной и той же невыносимой боли, и боль эта была порождена одним и тем же ужасным сознанием.

Наконец Афонсо встал, сильно опираясь на трость, и положил на стол письмо Марии Монфорте. Оглядел другие разложенные на столе вокруг ящичка из-под сигар письма, не прикасаясь к ним.

Потом, проведя рукой по лбу, медленно произнес:

— Больше я ничего не знаю… Мы всегда думали, что эта девочка умерла… Мы узнавали… Монфорте сама сказала, не помню уж кому, что у нее умерла дочь, и показала ее портрет…

— То была другая, младшая, от итальянца, — сказал Эга. — Гимараэнс говорил о ней. А эта осталась жить. Ей было уже года четыре, когда итальянец появился в Лиссабоне. Это она.

— Это она, — пробормотал старик.

И, в отчаянии махнув рукой, он добавил с глубоким вздохом:

— Что ж… Все это надо обдумать… Надо позвать Виласу… Может быть, понадобится послать его в Париж… И прежде всего нам надо успокоиться… В конце концов, никто тут не умирает… Тут никто не умирает!

Голос его дрожал, пресекался. Он протянул Карлосу руку, которую тот взволнованно поцеловал; а старик, прижав внука к себе, коснулся губами его лба. Потом сделал в направлении двери два шага, таких медленных и неуверенных, что Эга подскочил к нему:

— Обопритесь на мою руку, ваша милость…

Афонсо тяжело оперся на него. Они молча прошли прихожую, слыша беспрерывный стук дождя по стеклам. За ними сомкнулись тяжелые портьеры с гербом рода Майа. Тогда вдруг Афонсо, выпустив руку Эги, прошептал ему в самое ухо, изливая всю боль своей души:

— Я знал про эту женщину!.. Она живет на улице Святого Франциска, а лето провела в Оливаесе… Она его любовница!

Эга в растерянности пролепетал: «Нет, нет, сеньор Афонсо да Майа!» Но старик приложил палец к губам и обернулся: Карлос может услышать… И ушел, горбясь над тростью, окончательно сраженный безжалостной судьбой, ранившей его в расцвете сил несчастьем сына и добившей на склоне лет несчастьем внука.

Эга, потрясенный, разбитый, вернулся в кабинет, где Карлос яростно метался из угла в угол, сотрясая пол и заставляя тоненько звенеть хрустальные флаконы на мраморной консоли. Эга подошел к столу и молча принялся просматривать другие бумаги Марии Монфорте — письма, записную книжку в сафьяновом переплете с адресами, визитные карточки членов Жокей-клуба и сенаторов Империи. Внезапно Карлос остановился перед ним, в отчаянии заламывая руки:

— Два человека наверху блаженства, и вот появляется quidam [159] — идиот по имени Гимараэнс, походя роняет несколько слов, всучивает какие-то бумаги и навсегда разбивает две жизни!.. Как это чудовищно, Эга, как это чудовищно!

Эга отважился утешить друга банальной фразой:

— Было бы хуже, если бы она умерла…

— Почему хуже? — воскликнул Карлос— Если бы она умерла или я бы умер, исчез бы сам предмет страстной любви и остались бы боль и тоска, но совсем не те, что теперь… А так мы оба живы, но умерли друг для друга, и жива соединившая нас страсть!.. Ты воображаешь, будто сегодня, когда мне доказали, что она моя сестра, я. люблю ее меньше, чем вчера, или люблю по-другому? Так нет же! Любовь моя не может измениться, подчиняясь новым обстоятельствам, она не превратится в дружбу… Никогда! Да я и не хочу этого!

То был яростный бунт — любовь защищалась, не желая умирать по милости некоего Гимараэнса и ящичка из-под сигар, набитого старыми бумагами; пусть даже она объявлена немыслимой и ей приказано умереть!

Наступила печальная тишина. Эга закурил папиросу и снова забился в угол софы. Его одолевала усталость после всех ужасных волнений, бессонной ночи у Аугусто, горького похмелья в спальне Кармен. Комната все больше мрачнела в печальном свете наступающего зимнего вечера. Наконец Эга смежил глаза. Но сразу же очнулся от нового восклицания Карлоса, который вновь стоял перед ним, в отчаянии сжимая руки.