Чтение онлайн

Афонсо в сердцах переслал это письмо управляющему безо всяких комментариев. И преданный Виласа написал в ответ: «Вы правы — это чудовище; лучше внушить себе, что они умерли обе, и не тратить более душевных сил…» И в постскриптуме прибавлял: «Вскорости предполагается открыть движение по железной дороге вплоть до Порто, и тогда, с разрешения вашей милости, я и мой сын будем просить вас оказать нам на несколько дней гостеприимство под вашим кровом».

Письмо Виласы было получено в воскресенье за ужином. Афонсо вслух прочел постскриптум, и все обрадовались, что скоро вновь увидят дорогого Виласу в Санта-Олавии; и даже пошел разговор о том, чтобы устроить большой пикник на берегу реки.

Но во вторник вечером пришла телеграмма от Мануэла Виласы, где он сообщал, что отец его умер нынче утром от апоплексического удара: два дня спустя в письме были изложены печальные подробности обстоятельств его смерти. После завтрака Виласа внезапно почувствовал сильное удушье, и у него закружилась голова; с трудом он дошел до своей комнаты, чтобы понюхать эфиру, однако в столовой, куда он вернулся, головокружение продолжалось, он жаловался, что перед глазами у него плывут желтые круги, и, дойдя до дивана, рухнул на него как подкошенный. Сознание его, угасавшее навеки, в последние мгновенья было занято достоянием, которым он управлял тридцать лет: он пытался дать какие-то распоряжения относительно продажи коры пробкового дуба и другие, но сын уже не мог разобрать его слов; затем из груди старика вырвался мучительный стон, и, прежде чем глаза его закрылись, он успел в последнем вздохе выдохнуть последние слова: «Поклонитесь хозяину!»

Афонсо да Майа был глубоко опечален этим известием, и в Санта-Олавии все, включая слуг, оплакивали смерть Виласы. В один из вечеров старый Афонсо сидел в библиотеке, закрыв глаза и отдавшись невеселым думам, с забытой газетой в руках, как вдруг Карлос, примостившийся рядом и покрывавший каракулями бумагу, подошел и обнял его за шею, а затем, словно угадав мысли деда, спросил, правда ли, что Виласа больше не приедет в Санта-Олавию повидаться с ними.

— Нет, милый, больше не приедет. Никогда больше мы его не увидим.

Мальчик, стоя между дедушкиными коленями, задумался, глядя на ковер, и, словно припоминая, с грустью прошептал:

— Бедный Виласа… Он так умел щелкать пальцами… Дедушка, а куда его отвезли?

— На кладбище, сынок, и там закопали в землю.

Тогда Карлос тихонько высвободился из объятий деда и строго произнес, подняв на него глаза:

— Дедушка! Почему ты не прикажешь построить Виласе красивую часовенку, каменную и со статуей, как у папы?

Афонсо прижал мальчика к груди и поцеловал, растроганный,

— Ты прав, мой мальчик! У тебя сердце отзывчивее моего!

Так добрый Виласа обрел на кладбище «Безмятежность» свой собственный склеп, что было пределом стремлений всего его скромного существования.

С тех пор череда мирных лет протекла над Санта-Олавией.

Однажды июльским утром, в Коимбре, Мануэл Виласа (ныне управляющий семейства Майа) взбежал по лестнице отеля Мондего, где Афонсо поселился с внуком, и ворвался в их апартаменты, весь красный и в поту, вопя:

— Принят! Принят!

Карлос выдержал вступительный экзамен! И какой экзамен! Тейшейра, сопровождавший господ в Коимбру, поспешил к дверям, чтобы встретить и заключить, едва удерживая слезы, в объятия Карлоса, который был уже выше его ростом и выглядел просто красавцем в своем новом студенческом одеянии.

А Мануэл Виласа, все еще не отдышавшись и вытирая капли пота, восклицал:

— Все были прямо в изумлении, сеньор Афонсо да Майа! Даже профессора и те пришли в восторг. О господи, какой талант! И какое его ждет блестящее будущее — все только об этом и говорили… А что за факультет он избрал, сеньор?

Афонсо, в волнении прохаживавшийся по комнате, ответил с улыбкой:

— Не знаю, Виласа… Думаю, мы станем обучаться юриспруденции.

Карлос, весь сияя, показался в дверях — Тейшейра и еще один слуга внесли пенившееся шампанское.

— Ну, подойди же сюда, плутишка, — проговорил Афонсо, открывая внуку объятия: лицо старика еще покрывала бледность от пережитого волнения. — Экзамен прошел прекрасно, а?.. Я…

Но дальше он не смог продолжать: слезы градом покатились по его седой бороде.

Карлос все же выбрал медицинский факультет. Как говорил доктор Тригейрос, в мальчике рано обнаружились задатки Эскулапа.

Задатки эти и вправду открылись в нем в тот день, когда он нашел на чердаке среди старой книжной рухляди потрепанный и грязный анатомический атлас; Карлос целые дни вырезал и развешивал по стенам своей комнаты изображения печени, кишок, голов в разрезе «с показом всего содержимого». Однажды вечером он ворвался в гостиную и с восторгом стал показывать дамам Силвейра и Эузебио устрашающую литографию с изображением шестимесячного человеческого плода в утробе матери. Дона Ана с криком оттолкнула литографию, заслонив веером лицо, а сеньор адвокат, тоже залившись краской стыда, подхватил Эузебиозиньо и, поставив его у себя между колен, закрыл ему глаза ладонью. Но что особенно возмутило дам, так это снисходительность Афонсо.

— Ну что вас так напугало, что вас так напугало? — спрашивал он, улыбаясь.

— Как что напугало, сеньор Афонсо да Майа?! — вскричала дона Ана. — Эти непристойности!

— В природе нет ничего непристойного, моя дорогая сеньора. Непристойно лишь невежество… Закрывать ребенку глаза… Нет ничего более похвального, чем интерес к нехитрому устройству человеческого организма.

Дона Ана обмахивалась веером, задыхаясь от возмущения. Давать в руки ребенку такие ужасы!.. Карлос рисовался ей чуть ли не распутником, «который уже все изведал», и она намеревалась решительно запретить Терезинье играть с ним в коридорах Санта-Олавии.

Другие друзья дома, к примеру, сеньор судья и даже сам аббат, сожалея, разумеется, о столь раннем приобщении к тайнам бытия, тем не менее соглашались, что все это говорит о несомненной склонности мальчика к медицине.

— Ежели он не остынет к ней, — говорил доктор Тригейрос с пророческим жестом, — его ждет великое будущее.

И Карлос вроде бы не остыл.

В Коимбре, учась в лицее, он откладывал в сторону учебники по логике и риторике и занимался анатомией; на каникулах, распаковывая его чемоданы, Жертруда убегала с визгом, завидев белевший из-под сложенного пальто оскаленный череп; стоило какому-нибудь слуге в Санта-Олавии занемочь, как Карлос погружался в старые медицинские книги дедушкиной библиотеки, выискивая сходные симптомы, и после тщательного осмотра больного ставил диагноз, который добрейший доктор Тригейрос выслушивал внимательно и с почтением. В присутствии Афонсо да Майа доктор всегда величал Карлоса не иначе как «мой талантливый коллега».

Однако выбор Карлоса (все уже видели его в мантии юриста) не встретил одобрения со стороны преданных друзей Санта-Олавии. Дамы Силвейра особенно сожалели о том, что столь красивый юноша, завидный кавалер, вынужден будет всю жизнь прописывать пластыри и пачкать руки, пуская кровь. А сеньор судья однажды признался, что не верит тому, что сеньор Карлос да Майа захочет «всерьез стать врачом».

— Вот те раз! — воскликнул Афонсо да Майа. — А почему бы ему не стать врачом всерьез? Коли он избирает эту профессию, то уж, разумеется, для того, чтобы заниматься ею с тем же рвением и преданностью, как занимался бы любой другой избранной им профессией. Я воспитываю не бездельника и волокиту, а человека, который сможет приносить пользу отечеству…