Чтение онлайн

— Ты о чем-то спрашивал, сынок? — Афонсо, все еще раздосадованный, встал из-за стола, чтобы набить трубку, служившую ему утешением в неудачах. — Про Эгу? Нет, его никто не видел, он больше здесь не появлялся! Он не больно-то хорошо воспитан, твой Джон…

При имени Эги Виласа перестал тасовать карты и с явным любопытством осведомился:

— А что, он все собирается купить дом?

Афонсо опередил Карлоса с ответом, улыбаясь и раскуривая трубку:

— Он собирается купить дом, завести экипаж, держать лакеев, устраивать литературные вечера, публиковать свою поэму, черт его побери!

— Он был у меня в конторе, — вновь заговорил Виласа, продолжая тасовать карты. — Расспрашивал, во сколько обошелся врачебный кабинет Карлоса, мебель и прочее. Зеленая бархатная обивка, видно, свела его с ума… Поскольку он друг нашего дома, я не стал от него скрывать, что почем, и даже показал ему счета. — Тут Виласа обратился к Секейре, предупреждая его вопрос: — У его матери есть средства, и, думаю, она дает сыну достаточно. Но, по-моему, он собирается заняться политикой. У него есть способности, он хорошо говорит, отец его тоже подвизался на общественном поприще… Все дело в честолюбии.

— Все дело в женщине, — проговорил дон Диого с важностью, не допускавшей возражения, и нежно погладил завитые кончики своих седых усов. — Это написано у него на лице, достаточно на него поглядеть… Все дело в женщине.

Карлос улыбкой поощрил проницательность дона Диого, его наметанный бальзаковский глаз; Секейра, прямодушный старый солдат, полюбопытствовал, кто же дульсинея Эги. Однако старый денди, исходя из глубин своего опыта, заявил, что подобные вещи не предаются гласности и предпочтительнее о них не знать. Затем, проведя худыми и слабыми пальцами по лицу, дон Диого покровительственным тоном уронил свысока:

— Мне Эга по душе, он прекрасно держится; и безо всякой позы…

Сдали карты, и за столом вновь воцарилось безмолвие. Генерал, взглянув на расклад, издал глухое ворчание, выхватил из пепельницы недокуренную папиросу и яростно затянулся.

— Вы столь поглощены вашим порочным занятием, сеньоры, что я, пожалуй, пойду взглянуть на бильярдистов, — проговорил Карлос. — Там Стейнброкен схватился с маркизом и уже проиграл ему четыре мильрейса. Послать вам сюда пунш?

Никто ему не отвечал.

В столь же торжественной тишине священнодействовали и игроки на бильярде. Маркиз, стоя на одной ноге, простерся над бортом и, поблескивая намечающейся лысиной в резком свете двух фарфоровых абажуров, готовил решающий карамболь. Кружес, поставивший на маркиза, забыл о трубке и диване и, нервно теребя свою густую шевелюру, спадавшую до ворота сюртука, неотрывно следил за шаром, то и дело моргая и выставив острый нос. В глубине залы, одетый во все черное, маленький Силвейра, Эузебиозиньо, когда-то бывавший в Санта-Олавии, тоже вытягивал шею в тугом траурном галстуке из черной шерсти; как всегда, хмурый и еще более вялый, чем в детстве, но так же держа руки в карманах, он выглядел столь похоронно, что все в нем казалось воплощением глубокого траура вплоть до черных прилизанных волос и темных стекол пенсне на черной ленте. Возле бильярда ждал своей очереди партнер маркиза граф Стейнброкен: несмотря на извечный страх североевропейца перед необходимостью расстаться с деньгами, он сохранял спокойствие и улыбался, опираясь на бильярдный кий в соответствии с образом британского джентльмена и облаченный, как англичанин, — традиционный, изображаемый на литографиях, — в зауженный редингот с несколько коротковатыми рукавами, длинные клетчатые брюки и ботинки на низком каблуке.

— Ур-ра! — закричал Кружес. — Десять тостанчиков сюда, Силвейринчик!

Маркиз торжествовал: он сделал карамболь и выиграл партию.

— Вы принесли мне удачу, Карлос!

Стейнброкен положил кий и неторопливо отсчитал одну за другой четыре проигранные им серебряные монеты.

Однако маркиз жаждал финского золота и стал призывать графа продолжить баталию.

— Ни в куком слючае!.. Вы згодня опазны! — отвечал дипломат по-португальски; говорил он довольно бегло, но с ужасающим акцентом.

Маркиз настаивал: с кием, словно пастушьим кнутовищем на плече, он наступал на графа, возвышаясь над ним всей своей мощной, статной фигурой. Могучим голосом, привыкшим звучать на пустынных берегах, он шутливо предрекал Стейнброкену печальную судьбу: грозился разорить его, довести до того, что тот будет вынужден заложить свои великолепные перстни и кончит тем, что станет продавать почтовые марки на Графской улице.

Все хохотали; смеялся и Стейнброкен, но смехом отрывистым и принужденным, и при этом в упор глядел на маркиза светло-голубыми, холодными глазами, — в их близорукости таилась твердость металла. Несмотря на свою приязнь к родовитому семейству Соузелас, граф находил подобную фамильярность и все эти неумеренные шутки несовместимыми с его статусом дипломата и представителя могущественной державы. А маркиз — золотое сердце — обнимал его за талию и пылко продолжал:

— Ну, если вы не хотите еще партию, тогда спойте нам, ну хоть немного, Стейнброкен, дружище!

На это дипломат охотно согласился и, охорашиваясь, слегка коснулся бакенбардов и вьющихся светлых волос, напоминавших цветом спелую пшеницу.

Все мужчины в роду Стейнброкенов (как он поведал Афонсо) обладают приятными баритонами, что немало способствовало их успехам на общественных поприщах. Его отец пленил своим голосом старого короля Рудольфа III, и тот сделал его конюшим, однако отец все ночи проводил в королевских покоях за фортепьяно и пел королю лютеранские псалмы, хоралы, саги Далекарлии, в то время как угрюмый монарх курил трубку и тянул пиво, пока наконец, опьяненный религиозным экстазом и черным пивом, не падал на диван, рыдая и пуская слюну. Сам он, Стейнброкен, также отчасти делал свою карьеру за фортепьяно — и когда был атташе, и когда был вторым секретарем. Однако, сделавшись главой миссии, он стал уклоняться от пения, и, лишь когда увидел в «Фигаро» похвалы, расточаемые вальсам князя Артова, русского посланника в Париже, а также басу графа Баста, австрийского посланника в Лондоне, он, вдохновленный столь высокими образцами, осмелился на нескольких интимных вечеринках развлечь гостей финскими песнями. Наконец граф спел на дворцовом приеме. И с той поры он с обычным для него усердием неукоснительно нес свои обязанности «полномочного баритона», как говорил Эга. В мужском обществе за задернутыми портьерами Стейнброкен разрешал себе вполголоса напевать то, что он называл «фривольными песенками», — «Возлюбленный Аманды» или некую английскую балладу:

Это «О!» извергалось им, словно стенание, мощно растянутое и вибрирующее, исступленное и все же удержанное в границах пристойности… Но лишь в мужском обществе, за задернутыми портьерами.

Однако в этот вечер маркиз, ведя графа под руку в залу, где стояло фортепьяно, просил его спеть одну из финских песен, в которых так много чувства и от которых так хорошо на душе…

— Ту, где есть словечки frisk, gluzk [13] , я от нее в восторге… Ла-ра-ла, ла, ла!

— «Весна», — пояснил дипломат с улыбкой.

Но прежде чем войти в залу, маркиз, оставив графа, сделал знак Силвейре и, отойдя с ним в глубь коридора, под потемневшее полотно, изображающее святую Магдалину, которая предается раскаянию в пустыне, показывая свои полуобнаженные прелести, более приличествующие похотливой нимфе, довольно резко спросил его:

— Я хочу знать. Решили вы наконец или нет?

Вот уже несколько недель между ними велись переговоры о покупке Силвейрой у маркиза пары лошадей. Силвейра надумал завести собственный выезд, и маркиз пытался сбыть ему пару белых кобыл, для его нужд якобы непригодных, хотя лошади отменные, самых чистых кровей. Он просил за них полторы тысячи мильрейсов. Силвейру предупреждали и Секейра, и Травасос, и другие знатоки лошадей, что все это надувательство: у маркиза, мол, своя мораль в подобных торговых сделках и ему ничего не стоит обмануть простака. Но, несмотря на предупреждение, Силвейра, пасуя перед густым басом маркиза, его физической мощью и древностью его рода, не осмелился ответить отказом на его предложение. Все же он колебался: и в этот вечер тоже отвечал с уклончивостью скряги, прижимаясь к стене и почесывая подбородок: