Чтение онлайн

Амели с необычайным пылом занималась переустройством своего дома. С самого утра или сразу же после завтрака она отправлялась за покупками и возвращалась, только когда уже изнемогала. Все свои рукоделия она забросила. Хлопоты по дому, заботы о детях, светские обязанности всецело поглощали ее, и вечером она говорила: "Боже мой, вот и день прошел, а я не успела сделать и четверти того, что назначила себе!" Услышав эти слова, свекор поворачивался к ней и благодарил за то, что она столько трудится. Он во всем предоставлял ей полную свободу и одобрял все ее замыслы.

Кое-кто задавался вопросом: где же остановится увлечение Амели? В Гранси она велела прибавить еще одну пристройку к главному корпусу, а в новом владении, которое по ее совету Викторен приобрел в Солони для того, чтобы "хоть сыновья получили в наследство по имению", она начала строить второй замок. Тогда тетя Лилина с умильной, но язвительной улыбочкой назвала ее "королевой Баварской", намекая на манию строительства, которой был одержим Людвиг II, служившую предметом газетных фельетонов.

– Пусть это сходство не тревожит вас, тетушка, я не разорю своих подданных, - отпарировала Амели, единственная из всей семьи не соглашавшаяся сносить выпады старой девы.

– И потом, - добавила Каролина, вдова Эдгара, бросив модное словечко, у нашей Амели, слава богу, нет неврастении.

Последнее строительное начинание Амели относилось к особняку на авеню Ван-Дейка: она пожелала иметь зимний сад и назначила место для него в конце восточного фасада, где был достаточный промежуток между крылом дома и соседним владением. Постепенно выросла застекленная пристройка с ротондой, изобилующая внутри сложными перегородками, завитками из кованого железа, увенчанная шпилем и выдававшаяся в сад, для того чтобы в нее побольше попадало солнца.

В эту теплицу натаскали целые горы чернозема, и затем Амели вызвала на дом главного приказчика из цветочного магазина Вильморена.

– Любезнейший, - сказала она, - я поручаю вашей фирме засадить мой зимний сад. Но я не хотела бы банальных растений, какие видишь во всех теплицах. Скажите, можете вы собрать здесь действительно редкие породы?

Приказчик ответил утвердительно и тотчас назвал ей различные виды папоротников и карликовые пальмы.

– Ах, нет, не то! Пусть тут растут, например, камелии, прямо в грунте, амарилисы, питтоспорумы; я буду поддерживать здесь ту температуру, какая им нужна. Но, главное, мне хотелось бы собрать всевозможные кактусы. Вы, конечно, знаете кактусы? У них такие толстые листья, утыканные колючками.

– Кактусы, сударыня, тропические растения.

– Но теперь они прижились на юге Франции.

– Придется, значит, выписать их оттуда.

– Вот именно. Так и сделайте. Вот что, если у вас там нет представителей, напишите в Гиер. Обратитесь к хозяйке "Парковой гостиницы" и сошлитесь на меня. Четырнадцать лет назад я останавливалась там. Она направит вас куда следует.

Приказчик записал адрес. Госпожа Буссардель добавила:

– В собственном саду хозяйки я видела эти растения, и они навсегда запомнились мне.

А когда в теплице все было устроено по указаниям Амели, только она одна и приходила туда. У нее были там свои любимые уголки, она никого не принимала в зимнем саду, даже близких. С книгой или рукодельем в руках она проводила в нем полчаса-час, словно искала покоя и уединения.

– Дитя мое, - говорила ей тетя Лилина, - ведь вы олицетворение здравого смысла. Ну какое же удовольствие можете вы находить, глядя на этих ужасных уродов, на эти ваши кактусы, которые и на растения-то не похожи? А какие одуряющие запахи стоят в вашем саду в пору цветения! Вспомнишь - так и то дурно делается, право!

Племянница не отвечала ей.

В это время началась ее пятая беременность. Амели по причине своего положения стала много есть и, чувствуя, как тяжелее становится плод, меньше суетилась. На нее нашло спокойствие. Стан ее раздался, да и не только стан вся она стала шире: и плечи, и руки, и лодыжки, и запястья, и лицо; в тридцать два года она казалась сорокалетней женщиной. Теперь она часто говорила о королеве Виктории, которую мельком видела девочкой, когда та приезжала в Париж с ответным визитом к императору и императрице. Но ее восторженная симпатия к английской королеве относилась главным образом к ней как к женщине, к скорбящей вдове, потерявшей очаровательного и верного супруга, к матери многочисленных детей, в которых она находит себе утешение; жена Викторена не пропускала ни одной газетной статьи, в которой говорилось о королеве, просматривала каждый номер журнала "Иллюстрасьон" в надежде увидеть там набросок художника, который покажет новые черты в облике этой государыни; своего рода мысленное знакомство с нею внушало Амели некоторые правила жизни и даже придало ей такое сходство с излюбленным образцом - в осанке, в выражении лица, в жестах, - что иной раз, когда она входила в бальный зал или на благотворительный базар, на мгновение могло показаться, что входит королева Виктория, хотя между ними была разница в тридцать лет

Амели всецело посвятила себя семье и не ограничивалась заботами о своих детях, которых уже стало пять после рождения девочки, названной Бертой. Ее влияние распространялось на всех родных. Они советовались с ней, обращались к ее посредничеству, когда хотели уладить какие-либо семейные неурядицы. Она вела переговоры с Ноэми - своей младшей золовкой, которая очень рано была выдана за некого Гулью, но два года назад овдовела и, хотя у нее было четверо детей, вздумала выйти вторично замуж, и притом не за своего родственника. Этой упрямице, не желавшей последовать примеру Каролины, благоразумной и добродетельной вдовы Эдгара Буссарделя, предложили в мужья ее троюродного брата из семьи Миньон, который был всего лишь на четыре года моложе ее; это был бы примерный супружеский союз, благодаря которому объединились бы два крупных состояния, родственные по происхождению, имеющие в истоке наследство от одного и того же созидателя богатства всей семьи; да еще к ним прибавилось бы состояние покойного Гулью. Но сопряженные усилия самого Фердинанда Буссарделя и его снохи оказались тщетными; меж тем уж кто-кто, а Амели Буссардель имела полное право проповедовать благоразумие и самоотречение. Ноэми, молодая вдова, теперь уже не обязанная подчиняться отцовской власти, поддалась соблазнам брака по сердечной склонности. Пришлось махнуть на нее рукой: выходи за кого хочешь. Буссарделям она казалась отступницей, изменившей своему роду, перебежчицей, перекинувшейся в другой лагерь. Ее, конечно, не предали проклятию, сделали ей хорошие подарки на свадьбу, присутствовали на церемонии бракосочетания, оставили за ней место на субботних семейных обедах, но она и сама почувствовала, что потеряла своих близких.

Зато конец холостяцкого существования Амори вознаградил Буссарделей за эту неудачу. Отец женил его на дочери одного из директоров Французского банка, и это позволило маклеру теперь уже с полным спокойствием взирать на будущее: отныне окончательно была обеспечена преемственность его конторы, его имущества, его принципов, его имени. Восстановилась традиционная парная упряжка братьев Буссардель.

Молодая жена Амори сразу же заняла достойное место в женской когорте Буссарделей, забеременев в замечательно короткий срок; и старый pater families, видя столь скорые плоды этого брака, доводившего число его внуков до девятнадцати (никто из его сыновей и дочерей, даже умерший Эдгар, не оказался бесплодным), мог с полной искренностью заявить однажды за десертом на субботнем обеде, с бокалом шампанского в руке:

– Ну вот! Моя жизнь в супружестве - увы!
– оборвалась в год войны, моя жизнь как отца продолжалась, и вот она закончена: отныне я только дедушка.

– За здоровье дедушки!
– воскликнули его дети.

– Нет, - возразил Фердинанд Буссардель и, подняв бокал, поклонился своей новой снохе, покрасневшей от гордости: - За здоровье будущего маленького Буссарделя!

И дед обвел взглядом столовую, в которой в течение двадцати двух лет с тех пор как вышла замуж его старшая дочь Флоранс - очень редко случалось, что на семейном обеде не сидела за столом хотя бы одна беременная супруга. Так шло почти уже четверть века, и так должно было идти и впредь, В кругу родственников, собиравшихся на авеню Ван-Дейка, вполне обычным зрелищем была отяжелевшая фигура будущей матери. Само собой подразумевалось, что девица из семейства Буссардель, выйдя замуж, и девица, ставшая женою одного из Буссарделей, должна рожать детей, и они умели это делать. Во время беременности и родов они соблюдали столь разумные обычаи и правила, что с них брали пример в других семьях, придерживались они этих правил с неослабным и спокойным мужеством, которое усваивала каждая из Буссарделей. Они полагали, что из-за такой малости жизнь не должна останавливаться, они оставались на ногах до первых схваток, они носили широкие платья, скрывавшие их обезображенный стан, с большей гордостью, чем последнее творение знаменитой портнихи.

На том обеде, за которым Фердинанд Буссардель перед лицом своей многообещающей снохи, жены Амори, заявил, что отныне он будет только дедушкой, семейство Буссардель в последний раз видело тетю Лилину здоровой. Вскоре она дважды прислала на авеню Ван-Дейка своего кучера, поручая ему передать ее извинения: в субботу извинилась, что не может быть на обеде, а в четверг - на завтраке, хотя эти завтраки были установлены специально для нее. "Я не могу жить от субботы до субботы, не видя своих внучатых племянничков и племянниц, - говорила она.
– Я их обожаю, без них неделя тянется для меня бесконечно!" При втором появлении кучера Амели велела позвать его к ней и расспросила; он с каким-то смущенным видом отвечал, что оба раза его хозяйка не могла приехать из-за того, что занята делами благотворительности. Амели это показалось странным, но она спокойно отпустила его, так как положила себе за правило никогда ничего не выпытывать через прислугу.