Чтение онлайн

Голубцовы жили как маленькая община: их внутренний семейный мир был основан на христианском отношении друг к другу. Выражалось это, прежде всего, в уважении к трудам отца. Он вел себя с домашними добродушно, но оставался, вместе с тем, неприкасаемой величиной. Заботы о большой семье не воспрепятствовали его глубокой исследовательской работе: к пятидесяти годам Александр Петрович завершил две диссертации, написал около полусотни научных статей, не говоря уже о курсах лекций для нескольких учебных заведений. Господь дал ему удивительную работоспособность – и она лишь укреплялась, а не угасала в среде родных. Кроме собственных десятерых детей профессор опекал двенадцать сирот, оставшихся после ранней кончины братьев: поддерживал их посылками, вещами. Казалось, этот человек – выдающийся церковный историк – был создан для «вечного города» Рима, первых христианских храмов и катакомб, о которых он так много знал. Но каждый день после занятий его тянуло домой, на Красюковку – он все же любил ее больше таинственной старины.

Жизнь в доме строилась по распорядку, начиналась с раннего утра и заканчивалась поздно вечером. Привычным, устоявшимся было все – от чаепитий и вечерних прогулок до строго определенного каждому из детей места для приготовления домашних заданий. Вечерним занятиям с книгами уделялось особенное внимание. В комнатах зажигались лампы, и все погружались в относительную тишину. Ольга Сергеевна сидела в детской, шила и занималась с младшими, а старшие приходили к ней потихоньку отвечать уроки. Александр Петрович в это время работал в кабинете, его покой никто не смел нарушать. Только трех-четырехлетние любимчики изредка заглядывали к нему – и возвращались обратно с печеньем и пастилой.

Традиционно и очень содержательно отмечались в семье все православные праздники. «Помните, как приходили мы от обедни большей частью врозь – мы поскорее, папа попозже, – писал об этом впоследствии Иван Александрович Голубцов, – а мама <…> встречала с накрытым уже столом, с поданным самоваром и пирогом. <…> Помните, как потом приходил с парадного [входа] папа и мы все в большие праздники шли его поздравлять, а затем, уже и кончив чай пить и пирога наевшись, все-таки садились за стол снова и слушали…» [127] Отец занимал детей рассказами о житии преподобного Сергия, о прошлом Лавры, ее храмах и ризнице, воспоминаниями о своих родителях, их буднях и праздниках, трудах и бедности – а иногда вставал вдруг и запевал тропарь… Все это оставляло в детском сердце глубокие впечатления. «Разве эти праздничные чаи не были нашими домашними вечерями любви? Так много ее было тогда за столом, и так непосредственно выражалась она, и так проникала все мгновения праздника…» [128]

Об этих радостных минутах детства Голубцовы будут напоминать друг другу впоследствии, ища утешения среди испытаний, которые, с началом Первой мировой войны и дальнейших событий, опрокинут навзничь не только страну, но и их личные судьбы. Начало этим скорбям положила в 1911 году ранняя смерть отца. Он скончался внезапно, от инфаркта, который явился результатом постоянного перенапряжения сил. Его любимая жена осталась с восемью несовершеннолетними детьми на руках. Младшему, Серафиму, не исполнилось еще и трех лет.

Ольга Сергеевна переживала свое раннее вдовство очень тяжело. Необходимо было не только обеспечить материальное существование домашних, но и удержать души взрослеющих детей от разлада и сокрушительных метаний, которыми все более наполнялся тогда окружающий мир. Но как? Понимая, что дерзкие «новые веяния» нередко притягательны для молодых, мать ведет себя осторожно и кротко, стараясь во что бы то ни стало сохранить душевную открытость, всегда существовавшую между членами этой семьи. «Милая Марусечка, – обращается она в одном из писем к старшей дочери, – мне было очень прискорбно слышать от Вани, что вы с ним ходили в театр. Это в Великий-то пост, посвященный страданиям Христа, Которого вы оба любите. Как же одно с другим вяжется? Любите и оскорбляете? Дай Бог, чтобы это было как бы недомыслие, о котором вы бы пожалели в душе и не пожелали бы уже его повторения…» [129]

Этот период – лихолетья, бедности и тревоги – стал для Ольги Сергеевны временем особенно напряженной духовной жизни. Опору для себя и своих осиротевших чад она нашла в Зосимовой пустыни, где жил в монашестве старец Алексий [130] , ее троюродный брат. Поездки туда, со всеми детьми, были хлопотны, но стоили затраченных сил и средств. «Отец Алексий был замечательным духовником: строгим, но в то же время и ласковым, духовным отцом в полном смысле этого слова… – писал один из младших сыновей Голубцовых, Павел, – От него выходил я с некоторым чувством благоговения, страха и внутренней радости» [131] . Находясь в стесненных обстоятельствах, располагавших скорее к физическому выживанию, чем к религиозному подвигу, мать сумела выполнить одну из важнейших своих задач: дать детям духовный авторитет, прибегая к помощи которого они могли осмыслить для себя вопросы веры.

После революции 1917 года судьба членов семьи стала близка к трагической. На глазах Ольги Сергеевны умер в двадцать два года сын Петр и потеряла рассудок двадцатилетняя дочь Анна. Новая власть лишила вдову пенсии, которую она получала по смерти мужа, и жить стало совсем не на что. Спасая младших детей от голодной смерти, мать увезла их вглубь России. Они нашли временное жилище в селе Чащино Тамбовской губернии. Старших, Ивана и Наталью, тем временем ждал арест, связанный с «антисоветской агитацией» и религиозными убеждениями. Это несчастье – случившееся тогда, когда было отнято, казалось, все, что можно, – становится для матери последним и, возможно, высшим моментом сопричастности крестным страданиям. «Я думаю, если Господу угод но, чтобы они страдали за церковное дело, то пошлет им и силу, и хотенье страдать, и мужество, и терпение, и веру… – пишет она в письме, – <…> Но скорбь по плоти, о которой говорил апостол Павел [132] , терзает меня <…> так несносно больно мне это, так нестерпимо жалко детей!» [133]

И все же, возможности для служения ближним находятся даже в этих невыносимых обстоятельствах, в тамбовской глуши. Помышлявшая в юности о доле сельской учительницы, Ольга Сергеевна ухаживает за больными крестьянскими детьми – и умирает, заразившись от них черной оспой. «Человек предполагает, а Бог располагает, – написал в своем детском “Воспоминании о маме” ее сын Павлик, – так случилось и с нами, и мы по примеру нашей мамы скажем: Господи, да будет воля Твоя!» [134]

В жизни семьи Голубцовых исполнились евангельские слова: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода [135] . Жизненный подвиг матери и отца, повлекший за собой их преждевременную кончину, стал основой подвижнического устроения их детей. Многим из них довелось претерпеть гонения и лишения за веру и внести свой вклад в сохранение «малого стада» [136] , которым в годы советской власти был круг верующих людей.

СОСТАВЛЕНО ПО ИСТОЧНИКАМ:

Голубцов С.А., протодиак. Сплоченные верой, надеждой, любовью и родом. М., 1999.

Языкова И.К. Добрый пастырь – отец Николай Голубцов. Доклад на XV Международных Рождественских чтениях «Вера и образование: общество, школа, семья в XXI веке» // Храм Космы и Дамиана в Шубине. [Сайт]. URL:/news/2007-01-31/golubcov.html

«Милость Божия и залоги спасения распространяются не только на праведника, но и на весь дом – его семью и детей» [137] ,– писал в своей книге «Православное воспитание детей» известный ученый и духовный писатель Николай Евграфович Пестов [138] . Эти слова во многом сбылись и в его собственной судьбе. Его семья – и в годы репрессий, и в Великую Отечественную, и при послевоенном строе – жила насыщенной духовной жизнью, не потерпев значительного урона от гонителей Православия. Господь сохранил ее как нетронутый островок среди социалистической действительности, и из этого семени впоследствии выросло целое древо. Дочь, зять и внуки Николая Евграфовича всецело посвятили себя Церкви. Основа этого служения была заложена в старой московской квартире Пестовых горячими молитвами их деда и отца. Его долгая земная жизнь тем более примечательна, что содержит в себе опыт неудачного первого брака, долгой нравственной смуты, последующего раскаяния и изменения своей жизни ради Христа. Это изменение было подлинным, и Господь благословил рабу Своему такой же подлинный семейный союз, просуществовавший на земле более пятидесяти лет и, несомненно, перешедший в Вечность.

Николай Пестов был последним, десятым ребенком у своего отца и вырос в большой, типичной в отношении уклада и нравов дореволюционной семье. Его колыбелью стала среда нижегородских мещан; в ней ценилась домовитость и соблюдались религиозные обряды, но вникать в их суть и молиться по-настоящему детей зачастую никто не учил. О религиозных вопросах Николай задумался всерьез только в юности и, прочитав популярную в те годы книгу Ренана «Жизнь Иисуса» [139] , решил стать атеистом. Эти убеждения не изменились ни в армии, когда он в качестве офицера участвовал в Первой мировой войне, ни в последующие годы его «комиссарства» – сотрудничества с властью большевиков. В этот же период он связывает свою судьбу с дочерью присяжного поверенного [т. е. адвоката] Руфиной Дьячковой, типичной эмансипированной женщиной того времени. Молодых объединяли весьма «свободные» взгляды и склонность к лидерству; в их кругу читалась и обсуждалась запрещенная литература и велись разговоры о будущем России. Во время Гражданской войны Руфина, охваченная новыми идеями, отправилась с Николаем на фронт, где, научившись управлять автомобилем и орудовать шашкой, сражалась наравне с мужчинами. Однако победа Красной Армии соединилась в ее судьбе с драмой в личной, семейной жизни: в 1921 году супруги расстались. О причинах этого Николай Евграфович никогда и никому не говорил. И более ни разу в жизни не встречался со своей первой женой.