Чтение онлайн

Жак не отвечал. Улыбалась ли ему перспектива такого разговора? Антуан отнюдь не был в этом уверен; он испугался, что взял неверный тон, и замолчал.

Спускаясь к берегу, дорога пошла под уклон, и они поневоле зашагали быстрее. Добрались до речного рукава, превращенного в канал. Через шлюз был переброшен железный мостик. Три больших пустых баржи нависали высокими коричневыми бортами над почти неподвижной водой.

– Тебе никогда не хотелось пуститься в плаванье на барже?
– весело спросил Антуан.
– Неторопливо скользить по каналам, между рядами тополей, и стоянки у шлюзов, и утренние туманы, а вечером, на закате, сидеть на носу, ни о чем не думая, с папиросой в зубах, болтать ногами над водой... Ты все еще рисуешь?

На этот раз Жак явно вздрогнул и даже будто покраснел.

– А что?
– спросил он неуверенно.

– Да ничего, - отвечал заинтригованный Антуан.
– Просто подумал, что здесь можно было бы сделать забавные наброски - эти три баржи, шлюз, мостки...

Бечевник{156} вдоль реки, расширившись, превратился в дорогу. Подошли к большому рукаву Уазы, катившей навстречу свои полые воды.

– Вот и Компьень, - сказал Антуан.

Он остановился и, защищая от солнца глаза, приложил руку ко лбу. Вдалеке, на фоне неба, над зеленой листвой, он различил стрельчатую дозорную башню, закругленную церковную колоколенку; он собирался их назвать, но, бросив взгляд на Жака, который стоял рядом и, сложив ладонь козырьком, тоже, казалось, вглядывался в горизонт, он заметил, что Жак смотрит в землю у своих ног; казалось, он ждет, когда Антуан снова пустится в путь, что Антуан и сделал, не промолвив ни слова.

Весь Компьень оказался в это воскресенье на улицах. Антуан и Жак смешались с толпой. Должно быть, с утра здесь проходил набор рекрутов; оравы принаряженных парней, раскупив у разносчиков трехцветные ленты, шли, пошатываясь, держась за руки и занимая весь тротуар, и распевали солдатские песни. На главной улице, заполненной девушками в светлых платьях и удравшими из казармы драгунами, прогуливались семьями и раскланивались друг с другом горожане.

Растерянный, оглушенный, Жак смотрел на эту сутолоку со все возраставшей тревогой.

– Уйдем отсюда, Антуан...
– взмолился он.

Они свернули с главной улицы в узкую боковую, тихую и сумрачную, которая поднималась вверх. Потом вышли на залитую солнцем Дворцовую площадь - она ослепила их. Жак моргал глазами. Остановились, сели под рассаженными в шахматном порядке деревьями, которые еще не давали тени.

– Слушай, - сказал Жак, кладя руку Антуану на колено.

Колокола церкви св. Иакова зазвонили к вечерне; их трепет словно сливался с солнечным светом.

Антуан решил было, что мальчик невольно поддался хмельной прелести первого весеннего воскресенья.

– О чем ты думаешь, старина?
– рискнул он спросить.

Вместо ответа Жак поднялся; оба молча направились к парку.

Жак не обращал никакого внимания на пышность пейзажа. Казалось, его занимает другое - как обойти наиболее людные места. Тишина, царившая вокруг замка, на террасах и балюстрадах, манила его. Антуан шел следом, говорил о том, что их окружало, - о подстриженных кустах самшита на зеленых лужайках, о диких голубях, садившихся на плечи статуй. Но ответы Жака были уклончивы.

Вдруг Жак спросил:

– Ты с ним говорил?

– С кем?

– С Фонтаненом.

– Конечно. Я встретил его в Латинском квартале. Знаешь, теперь он учится экстерном в коллеже Людовика Великого.

– Да?
– отозвался Жак. И добавил дрогнувшим голосом, в котором впервые прозвучало что-то похожее на тот угрожающий тон, каким он так часто разговаривал в прежние времена: - Ты не сказал ему, где я?

– Он меня и не спрашивал. А что? Ты не хочешь, чтобы он об этом знал?

– Не хочу.

– Почему?

– Потому.

– Веская причина. Наверно, есть и другая?

Жак тупо посмотрел на него; он не понял, что Антуан шутит. С хмурым лицом он зашагал дальше. Потом вдруг спросил:

– А Жиз? Она знает?

– О том, где ты? Нет, не думаю. Но с детьми никогда нельзя ни в чем быть уверенным...
– И, ухватившись за тему, затронутую самим Жаком, продолжал: - Бывают дни, когда она выглядит совсем взрослой девушкой; широко раскроет свои чудесные глаза и слушает, о чем говорят вокруг. А на другой день - опять сущее дитя. Хочешь - верь, хочешь - нет, но вчера вечером Мадемуазель искала ее по всему дому, а она забралась в прихожей под стол и играла там в куклы В одиннадцать-то лет!

Они спустились к увитой глициниями беседке; Жак задержался внизу лестницы, возле сфинкса из розового крапчатого мрамора, и погладил его полированный, сверкающий на солнце лоб. О ком он думал в эту секунду - о Жиз, о Мадемуазель? Или ему вдруг привиделся старый стол в прихожей, на нем старая ковровая скатерть с бахромою и серебряный поднос, на котором валяются визитные карточки? Во всяком случае, так показалось Антуану. Он весело продолжал:

– В толк не возьму, где она набирается своих причуд? В нашем доме ребенку не разгуляться! Мадемуазель обожает ее; но ты ведь знаешь ее характер - всего-то она боится, все девочке запрещает, ни на миг не оставляет ее одну...

Он засмеялся и весело, с видом сообщника поглядел на брата, чувствуя, что эти драгоценные мелочи семейной жизни принадлежат им обоим, имеют смысл только для них одних и навсегда останутся для них чем-то единственным и незаменимым, ибо это - воспоминания детства. Но Жак ответил ему лишь бледной, вымученной улыбкой.

И все-таки Антуан продолжал:

– За столом тоже не слишком-то весело, можешь мне поверить. Отец или молчит, или повторяет для Мадемуазель свои речи во всяких комитетах и во всех подробностях рассказывает, как он провел день. Да, кстати, знаешь, с его кандидатурой в Академию все идет как по маслу!

– Да?

Тень нежности пробежала по лицу Жака, слегка смягчила черты.

Подумав, он сказал с улыбкой:

– Это чудесно!

– Все друзья волнуются, - продолжал Антуан.
– Аббат великолепен, у него в четырех академиях связи...{159} Выборы состоятся через три недели.
– Он больше не смеялся.
– Казалось бы, и пустяк - член Института, - пробормотал он, - а все-таки в этом что-то есть. И отец это заслужил, как ты считаешь?

– О, конечно!
– И вдруг, как крик души: - Знаешь, ведь папа по природе добрый...

Жак запнулся, покраснел, хотел еще что-то добавить, но так и не решился.

– Я жду только, когда отец прочно усядется под куполом Академии, и тогда совершу государственный переворот, - с воодушевлением говорил Антуан.
– Мне слишком тесно в этой комнатушке в конце коридора: уже некуда ставить книги. Ты ведь знаешь, что Жиз поместили теперь в твоей бывшей комнате? Я надеюсь уговорить отца, чтобы он снял для меня квартирку на первом этаже, помнишь, ту, где живет старый франт, пятнадцатого он выезжает. Там три комнаты; у меня был бы настоящий рабочий кабинет, я мог бы принимать больных, а в кухне я бы устроил нечто вроде лаборатории...