Чтение онлайн

– А что за женщины?

– Да мать его и служанка. (Он понял, что Рашель говорит о семье Шаль.) Старуха называет сына не иначе, как Болван!

– Согласитесь, кличка к нему подходит.

– Не успеет прийти домой, как она уже начинает его пилить. По утрам он чистит им обувь на лестнице, даже девчушке ботинки чистит.

– Как? Господин Шаль?
– посмеиваясь, спросил Антуан. И он представил себе этого чудака - вот он пишет под диктовку г-на Тибо, вот принимает вместо патрона какого-нибудь его коллегу из Академии моральных наук.

– Они вступили в сговор и просто грабят его! До того дошло, что вытаскивают у него из кармана деньги, прикидываясь, будто перед его уходом чистят ему щеткой спину. А в прошлом году старуха подписала уйму долговых расписок, тысячи на три-четыре франков - подделала подпись сына. Право, мы думали, господин Шаль заболеет от огорчения.

– А как же он поступил?

– Разумеется, все выплатил. За полгода, в рассрочку. Не мог же он донести на мать.

– А мы-то все, встречаясь с ним каждый день, ничего подобного и не подозревали.

– Вы никогда не бывали у них?

– Никогда.

– Теперь обстановка у них просто нищенская. Но видели бы вы убранство в их комнатах еще года два тому назад. Зайдешь, бывало, в их квартиру, выложенную паркетом, с деревянной обшивкой на стенах, изящными панелями над дверями, - и, право, кажется, что перенесся в век Вольтера. Мебель с инкрустацией, фамильные портреты, даже старинное серебро.

– Куда же все делось?

– Все тайком распродали эти ведьмы. Возвращается однажды вечером господин Жюль домой и видит: секретера эпохи Людовика Шестнадцатого как не бывало, а потом исчезли шпалеры, кресла, стенные часы, миниатюры. Даже портрет деда - этакого видного молодца в мундире, с треуголкой под мышкой, перед развернутой картой.

– Дворянское звание, полученное за военные заслуги?

– Вероятно. Он служил в Америке под начальством Лафайета{362}.

Антуан отметил, что она словоохотлива и рассказывает недурно, приводит красочные подробности. Явно умна. А главное, склад ее ума, манера наблюдать и запоминать были именно такими, какие он высоко ценил.

– У нас дома он никогда ни на что не жалуется, - сказал Антуан.

– Ну я-то не раз по вечерам видела, как он выползает на лестницу поплакать!

– Нет, просто не верится!
– воскликнул Антуан.

И восклицание его сопровождалось таким живим взглядом, такой улыбкой, что она сразу забыла обо всем и стала думать только о нем одном.

Он спросил:

– Они и в самом деле дошли до крайней нужды?

– Да какое там! Все деньги старухи прячут в кубышку. И себе ни в чем не отказывают, уверяю вас. А ему закатывают сцены, если он купит себе грошовую пастилку! Ах, если бы я вам порассказала все, что о них говорят в доме!.. Например, Алине захотелось... отгадайте-ка чего?.. Женить на себе господина Жюля! Не смейтесь, она свое чуть-чуть не получила! Действовала в сговоре со старухой. По счастью, в один прекрасный день они рассорились...

– И Шаль был согласен?

– Э, да он в конце концов согласился бы, ради Дедетты. Обожает ее. Надумают они чего-нибудь от него добиться и тут же начинают угрожать, что отправят девочку в Савойю, на родину Алины; он заливается слезами и обещает сделать все, что бы они ни пожелали.

Он не слышал, о чем говорит Рашель: смотрел, как шевелятся ее губы, которые он целовал, красиво обрисованные губы, посредине пухлые, а в уголках они сходятся в тонкую черточку; когда она молчит, уголки губ слегка приподняты, будто она собралась улыбнуться и раздумала, и полуулыбка эта не насмешливая, а мирная, веселая.

Мысли его были так далеки от бедняги Шаля, что вполголоса он произнес:

– А знаете, я человек счастливый!
– и сразу покраснел.

Она рассмеялась. Накануне, во время операции, она смогла вполне оценить душевное величие этого человека и теперь была в восторге от того, что открыла в нем мальчишество, которое как-то приближало его к ней.

– С каких это пор?
– спросила она.

Он пошел на небольшую ложь:

– С сегодняшнего утра.

А ведь так оно и было на самом деле. Ему вспомнилось, с каким ощущением вышел он от Рашели на улицу, освещенную солнцем. Никогда он не чувствовал в себе такой силы; вспомнилось, как у Королевского моста он вмешался в самую гущу экипажей и просто с поразительным хладнокровием, проскальзывая между ними, думал: "До чего же я уверен в себе, до чего же хорошо я сейчас управляю собой! А ведь есть люди, которые отрицают, что ты хозяин своей судьбы!"

– Не угодно ли вам жареных белых грибов?
– спросил он.

– With pleasure*.

______________

* С удовольствием (англ.).

– Вы говорите по-английски?

– Разумеется. Si son vedute cose piu straordinarie*.

______________

* И не такое еще бывает (ит.).

– И по-итальянски? И по-немецки?

– Aber nicht sehr gut*.

______________

* Но не очень хорошо (нем.).

Он ненадолго задумался.

– Вам доводилось путешествовать?

Она сдержала улыбку.

– Да, немного.

Он попытался заглянуть ей в глаза - уж очень загадочной показалась ему ее интонация.

– Да, о чем же я говорил?
– произнес он.

Слова были для них пустым звуком, зато взгляды, улыбки, тембр голоса, самые незначительные движения помимо них вели между собою неумолчную беседу. Она вдруг сказала, внимательно посмотрев на него:

– Вы совсем не похожи на того, кого я видела этой ночью...

– Даю слово, это он и есть, - подхватил Антуан, поднимая руки, еще желтые от йода.
– Не могу же я разыгрывать великого врача, когда нужно всего лишь отделить кость от котлеты!

– Знаете, я успела достаточно хорошо вас разглядеть!

– И что же?

Она промолчала.

– Вам довелось впервые присутствовать на таком представлении?
– спросил он.

Она посмотрела на него, помолчала и сказала со смехом:

– Мне?
– И тон ее, казалось, говорил: "Я еще и не то видела!" Но она тотчас же перевела разговор: - Вам приходится оперировать ежедневно?

– Вообще не приходится. Хирургией я не занимаюсь. Я терапевт, врач по детским болезням.

– Отчего же вы не стали хирургом? Такой человек, как вы!

– Надо полагать, это не мое призвание.

– Ах, как досадно!
– вздохнула она.

Они помолчали. Ее слова вызвали в его душе печальный отзвук.

– Врач по внутренним болезням, хирург - да не все ли равно... произнес он громко.
– О призваниях строятся всякие досужие домыслы. Всегда думаешь, что сам выбрал свое дело. А ведь все решают обстоятельства...
– И она увидела, как на его лице вновь проступает то мужественное выражение, которое покорило ее накануне у изголовья больного ребенка.
– Сделано, и обсуждать больше нечего, - продолжал он.
– Избранный путь всегда лучший, только бы можно было идти вперед, к цели!