Чтение онлайн

На следующее утро Антуан встретился с Жаком в воротах в ту самую минуту, когда тот уже решил отправиться в Мезон-Лаффит, так и не повидавшись с братом. Антуан наскоро рассказал Жаку обо всем, что произошло накануне вечером, но ни словом не обмолвился о Рашели. Глаза его сверкали, а выражение осунувшегося лица было победоносное, и Жак приписал это трудностям, преодоленным во время операции.

Когда Жак вышел из вокзала в Мезон-Лаффите, вовсю трезвонили колокола. Торопиться было некуда. И г-н Тибо, а тем более мадемуазель де Вез с Жизель никогда не пропускали торжественные мессы; значит, времени у Жака было достаточно, можно было погулять, а потом уже пойти на дачу. Тенистая прохлада парка манила к себе. Аллеи были пустынны. Он сел на скамейку. Стояла тишина, слышалось только, как ползают букашки в траве да с дерева над его головою стремительно взлетают друг за дружкой воробьи. Он сидел неподвижно, улыбался, ни о чем не думая, просто радовался, что пришел сюда.

Во времена Реставрации Лаффит купил старинное имение Мезон, примыкавшее к лесу Сен-Жермен-ан-лей, распродал по участкам все пятьсот гектаров парка, а себе оставил только замок. Однако финансовый воротила принял все меры к тому, чтобы дробление на участки не испортило великолепный вид, открывавшийся из окон его резиденции, и чтобы деревья вырубали только в случае крайней необходимости. Благодаря этому Мезон сохранил свой облик огромного помещичьего парка; уцелели аллеи, обсаженные двухвековыми липами, и теперь они отлично служили поселку из небольших дач, не разделенных каменными оградами и почти неприметных среди моря зелени.

Вилла г-на Тибо стояла к северо-востоку от замка, на лужайке, обнесенной легким белым заборчиком и затененной большими деревьями; посредине, между кустов самшита, посаженных ровными рядами, виднелся круглый бассейн.

Жак не спеша шагал по этой лужайке. И еще издали, только завидев дом, приметил у входной двери фигуру в белом платье: это его поджидала Жизель. Она стояла лицом к аллее, ведущей к вокзалу, и проглядела его. И вдруг в каком-то радостном порыве он бросился бежать. Жизель заметила его, замахала руками и, сложив ладони рупором, крикнула:

– Принят?

Хоть ей было уже шестнадцать лет, она не смела выйти из сада, не испросив позволения у Мадемуазель.

Он не отвечал - хотелось подразнить ее. Но она по выражению его глаз догадалась, что все хорошо, запрыгала на месте, как маленькая. И кинулась ему на шею.

– Да будет тебе, сорванец!
– сказал он по привычке.

Она хохотала, высвободилась из его объятий и снова обняла его, вся дрожа от волнения. Он видел ее счастливую улыбку, глаза, блестящие от слез: он был растроган, благодарен и прижал девушку к груди.

Она засмеялась и тихонько сказала:

– Я придумала какую-то ерунду, чтобы уговорить тетю пойти со мной к ранней обедне; думала, что ты приедешь в десять. А твой папаша еще не вернулся. Ну идем же.
– И она потянула его к дому.

В прихожей показалась крошка Мадемуазель, чуть сгорбившаяся за последнее время; она шла торопливым шагом и от волнения трясла головой. Остановилась на самом краю крыльца и, как только Жак оказался на одном уровне с ней, протянула свои кукольные ручки, спеша обнять его, и чуть не потеряла равновесия.

– Принят? Ты принят?
– твердила она, цедя слова сквозь зубы так, будто все время что-то жевала.

– Ой, поосторожней, - воскликнул он весело, - на шее у меня вскочил чирей.

– Повернись-ка. Господи боже!
– И, как видно, решив, что в лечении болячки она больше разберется, чем в экзаменах при поступлении в Эколь Нормаль, старушка тут же перестала расспрашивать Жака о его успехах и сделала ему горячую припарку и рассасывающий компресс.

Перевязку Мадемуазель делала в своей комнате, и когда уже все было закончено, раздался звонок у калитки: явился г-н Тибо.

– Жако принят!
– крикнула Жизель, высунувшись из окна, пока Жак спускался навстречу отцу.

– А, ты тут? Какое по счету место?
– спросил г-н Тибо с нескрываемым удовлетворением, и его бесцветное лицо даже на миг порозовело.

– Третье.

Тут г-н Тибо выразил явное одобрение. Глаза его были по-прежнему полузакрыты, зато мускулы носа дрогнули, пенсне повисло на шнурке, и он протянул сыну руку.

– А, знаешь, неплохо, - выговорил он, подержав руку Жака в своих мягких пальцах. Он постоял в какой-то нерешительности, насупился, пробормотал: - Ну и жарища!
– и вдруг привлек сына к себе и поцеловал его. Сердце у Жака колотилось. Он хотел было взглянуть на отца, но г-н Тибо уже повернулся к нему спиной и стал торопливо взбираться по ступеням на крыльцо; вот он уже добрался до своего кабинета, швырнул молитвенник на стол и, сделав несколько шагов по комнате, вынул носовой платок и медленно вытер лицо.

Подали завтрак.

Жизель поставила у прибора Жака букет из мальв, и это придало семейному столу праздничный вид. Она безудержно смеялась, так радостно было у нее на душе. Невесело молоденькой девушке в обществе двух стариков, но жизнь в ней била ключом, и такое существование ее ничуть не тяготило: ожидание счастья разве это уже не само счастье!

Господин Тибо вошел, потирая руки.

– Итак, - произнес он, развернув салфетку и положив руки, сжатые в кулаки, по обеим сторонам прибора - Теперь все дело в том, чтобы ты шел впереди. Дураков в нашей семье нет, и раз ты поступил третьим, то почему бы тебе, как следует поработав, не занять при окончании первое место?
– Он приоткрыл один глаз и с хитрым видом вскинул бородку.
– Ведь в каждом выпуске должен быть кто-то первым?

Жак ответил на улыбку отца какой-то уклончивой улыбкой. Он так привык притворяться в часы семейных трапез, что ему почти не приходилось принуждать себя к притворству; бывали дни, когда он даже упрекал себя за такое умение приспособляться, считая, что ему недостает чувства собственного достоинства.

– Окончить первым знаменитую Школу, - продолжал г-н Тибо, - спроси-ка у брата, значит быть среди первых всю жизнь: куда бы ты потом ни явился, к тебе наверняка отнесутся с уважением. Антуан здоров?

– Обещал приехать после завтрака.

Жаку даже в голову не пришло рассказать отцу о том, что в семье г-на Шаля стряслась беда. Все окружающие г-на Тибо словно по молчаливому уговору всегда обо всем умалчивали: никто уже не допускал оплошности и не вводил его в курс какого-либо происшествия, ибо просто невозможно было предвидеть, как отнесется к нему этот толстяк, чересчур уж могущественный, чересчур уж деятельный, как он раздует самое пустячное событие и какие шаги предпримет, - пошлет ли письмо, нанесет ли визит, сочтя себя вправе вмешиваться в чужие дела и вносить во все путаницу.

– Читали вы в утренних газетах, что подтверждается слух о несостоятельности нашего кооператива в Вильбо?
– спросил он Мадемуазель, хотя отлично знал, что в газеты она никогда не заглядывает. Однако она ответила утвердительным кивком, нарочито выразительным. Г-н Тибо засмеялся коротким ледяным смешком. Потом умолк и до конца завтрака, казалось, не обращал ровно никакого внимания на общий разговор. Слух его слабел, и он отчуждался от окружающих с каждым днем все больше и больше. Часто случалось, что вот так, молча, он сидел за столом, поглощая огромные порции еды, потребной для его утробы, утробы борца, и как будто уйдя в себя. На самом же деле он в это время обмозговывал какое-нибудь сложное дело. Обманчивая его неподвижность была неподвижностью паука в засаде; он выжидал, пока его деятельная мысль не подскажет ему решение какого-нибудь административного или общественного вопроса. Впрочем, он всегда так работал: безучастный и как бы окаменевший, с полузакрытыми глазами - бодрствовал только его мозг; никогда этот неутомимый труженик не делал никаких заметок, не набрасывал конспекта речей; все до мельчайших подробностей складывалось и безошибочно запечатлевалось под недвижимым его черепом.