Чтение онлайн

Но прежде чем уйти, Панаев заглянул к Каурову. Что-то смутило его в показаниях Глицевича, не поверил он в искренность раскаяния. И, возможно, испугался. Завтра Глицевич одумается, заявит, что следствие оказывало на него давление, Евграфов, разумеется, сделает удивленные глаза, и все шишки посыплются на Панаева.

– Еще не уходишь? – спросил он, закрывая за собой дверь.

– Да вот тебя жду, – усмехнулся Кауров.

– Чего?

– А тебя ничего в деле Глицевича не смущает? Может, поделишься соображениями?

– Я?! С тобой?.. Я думал, ты мне что-то скажешь.

– На одежде Глицевича не было крови. А должна быть. Много крови должно быть, а на ней ни капельки.

– У него было полно времени, чтобы переодеться.

– В сумочке у потерпевшей нашли помаду розово-малинового цвета. Помаду того же цвета я видел на поло Глицевича. Это Мирошниковой помада. Значит, поло он точно не менял.

– Ну так, может, куртку сменил. Куртку залило кровью, а на поло ни капли не попало… Нужно ждать заключения экспертизы.

– Поло с длинным рукавом, на рукав хоть что-нибудь да попало бы.

– Ну может… А заключение все равно нужно ждать.

– Да нам-то спешить некуда.

– Машина там какая-то, «Ниссан» внедорожный. Глицевич сказал, что ты след протектора сфотографировал.

– Это на всякий случай.

– Свежий след?

– Свежий, – подтвердил Кауров.

– Может, правда была машина? – Панаев проникновенно смотрел на него.

Но Кауров ему не верил. Евграфов мог устроить проверку на лояльность, а для этого отправить к нему Панаева с провокационной просьбой прояснить и проанализировать ситуацию.

– Может, и была.

– Думаешь, Мирошникову выслеживали?

– Не знаю.

– Может, это не Глицевич убил?

– Не знаю. Знаю только, что Глицевич еще тот сукин сын. Почему он не дождался Мирошникову? Почему уехал без нее?.. Мог бы сходить, посмотреть, что с ней.

– Сукин сын, – кивнул Панаев. – Причем не наш сукин сын.

– Ну да, – усмехнулся Кауров.

Евграфов уже успел выяснить, кто такой Максим Глицевич. Отец простой фермер, хотя и зажиточный, с такого много не возьмешь, так что можно не церемониться, пускать его под пресс. Но завтра может выяснится, что за подозреваемым стоит очень влиятельный дядя, например, и тогда Глицевич станет своим сукиным сыном. И тогда тому же Панаеву придется вертеться в поисках другого козла отпущения. На роль которого могут назначить кого-нибудь из тех, кто ехал в автобусе с Мирошниковой. Или какого-нибудь дружка Глицевича возьмут в оборот. Фальсификация – вторая натура полковника Евграфова, а Панаев его любимый ученик.

– Как думаешь, отправлять криминалиста снимать колесо с «Ниссана»?

– А это тебе, Павел Яковлевич, решать. Дело твое, тебе решать, казнить или миловать.

– А твое дело сторона?

– Мое дело – мое начальство. Мое начальство сказало: надо! Я ответил: есть!

– Ну, начальство…

– Ты пока что еще не мое начальство, поэтому мне пора идти. Ты же не против?

– Домой?

– А куда же еще?

– Как там у тебя на семейном фронте? Я слышал, жена от тебя ушла, не вернулась? – с плохо скрытым злорадством спросил Панаев.

Только сам Кауров знал, каких усилий стоило ему сдерживать себя в таких случаях. И сейчас он смог сжать нервы в кулак, ответив подлецу беспечной улыбкой. Дескать, не вернулась жена, но не велика печаль. А стоило Панаеву уйти, как рука потянулась к нижнему ящику стола, где у Родиона в прошлой жизни обычно лежала бутылка коньяка или виски. Сейчас там ничего нет. И не будет.

По дороге домой Каурова потянуло в знакомый бар пропустить стаканчик-другой шотландского скотча, но искушение не смогло взять верх над разумом. В свои сорок два года Кауров начинал новую жизнь без права на ошибку, надо будет, он скрутит себя в бараний рог, но не оступится, не свалится в пропасть, откуда ему уже никогда больше не подняться.

Пятница, 20 мая, 09 часов 25 минут

Рука легкая, прикосновение нежное, пальцы мягко скользят по волосам, касаются щеки. Рука у Марины красивая, пальцы длинные, ей всего двадцать восемь, она еще такая молодая, а Родион уже в годах, и никак нельзя показывать разницу в возрасте. Если Марина просит, он должен забыть обо всем: об усталости, о дефиците времени, и ответить ей взаимностью. Тем более что заводится он быстро. Уже завелся.

Он лежал, не открывая глаз, но видел Марину. В прозрачном пеньюаре она сидела на кровати, облокотясь на подушку, спиной к окну, в ореоле утреннего света, и с улыбкой нимфы гладила его по волосам. Он улыбнулся ей в ответ, ладонью накрыл ее руку. И нахмурил брови. Рука почему-то волосатая, а прикосновения влажные.

Кауров открыл глаза и увидел черную с белыми усами морду Котофеи, которая терлась о волосы, лизнула щеку, мурлыкнула на ухо. Кауров глянул на часы: двадцать минут восьмого, а он обычно просыпался в семь. Или будильник не сработал, или он очень крепко спал. Котофея вместо будильника, жрать хочет, а хозяин бессовестно спит.

– Встаю! – Кауров улыбнулся, глядя на кошку.

И разбудила его, не дала проспать утро, и на красивый сон сподобила. Впрочем, Марина снилась чуть ли не каждую ночь. Любил Родион ее, но вернуть не мог. Может, потому, что особо и не пытался. Она ведь за молодого человека замуж вышла, за своего ровесника, справедливость, можно сказать, восторжествовала. А Родион всегда за справедливость.

Зазвонил телефон, он зевнул, потянулся, только затем смахнул мобильник с тумбочки.

– Кауров, ты где? – голос Евграфова звучал тревожно, истошно.

– Дома.

– Через десять минут быть на Матроса Железняка, сорок девять. Спицына с аппендицитом увезли, ты за него!

На этом разговор и закончился, впрочем, Родион понял, о чем речь. Спицын заступил вчера на дежурство, выбыл, вместо него возглавить следственно-оперативную группу должен майор Кауров. Евграфов не сказал, что произошло на улице Матроса Железняка, но догадаться несложно. Кражи, ограбления – подследственность органов МВД, Следственный комитет – это убийства, тяжкий вред здоровью, похищение людей, незаконное лишение свободы, рабство, принудительное изъятие органов. В общем, случилось что-то серьезное. Скорее всего, убийство.

Улица Матроса Железняка находилась неподалеку, но все же Евграфов явно погорячился – в десять минут Кауров никак не укладывался. Хотя и старался. Торопливо накормил кошку, наспех побрился, зубы чистить не стал, просто прополоскал рот освежающим «Колгейтом». В гараж за машиной не пошел: далеко, со всех ног рванул напрямки – через дворы многоквартирных домов. От улицы Матроса Железняка начинался частный сектор.

У ворот сорок девятого дома стоял «уазик» патрульно-постовой службы, возле машины переминался с ноги на ногу полноватый круглолицый водитель с дубинкой и пистолетом в кобуре на поясе. Кауров подходил к дому широким шагом, причесаться он не успел, волосы всклокочены, ветровка после стирки не глажена, мятая, туфли он с вечера не почистил, отложил на утро, но внезапный звонок смешал планы. В общем, вид неприглядный, да и в глазах нездоровый блеск, а еще Родион агрессивно махал своей папкой, движением рук поддерживая набранный темп. Все это встревожило сержанта, мысли заметались в голове, то за дубинку возьмется, то к пистолету потянется.

– Майор юстиции Кауров! – на ходу вынимая удостоверение, представился Родион. – Следственный комитет! Что здесь у вас?

– Да убийство.

– Где следственно-оперативная группа? – открывая калитку, спросил Кауров.

– Так подъехать должна.

Дом небольшой, полутораэтажный, но выглядел небедно. Дорогой кирпич цвета слоновой кости, крыша из керамической черепицы, гаражная пристройка, двор ухоженный – клумбы, английский газон, площадка перед домом вымощена гранитной плиткой. Перед гаражом стоял кроссовер «Мазда» цвета топленого молока. Где-то за домом скулила собака.