Чтение онлайн

— Слушаюсь! Я сегодня внимательно следил за всей пристрелкой и хорошо запомнил, где нужно разрушать проволоку. Только прошу Вас: берегите себя в бою, — просил прапорщик.

Было уже около полудня, когда они вернулись на батарею. Солнце немилосердно припекало. Люди и лошади укрывались от жары в тени деревьев. Батарея казалась вымершей. Фронт молчал. Воспользовавшись этим, Кремнёв и Павленко занялись уточнением организации связи с пехотой во время наступления. Сологубенко чертил различные панорамы, иллюминовал карты. Крутиков с фельдфебелем обсуждал текущие хозяйственные вопросы. Солдаты чинили одежду, стирали бельё или просто вели нескончаемые разговоры о том, скоро ли выйдет «замирение» и дадут ли им после войны землю.

Среди призванных из запаса солдат были и участники русско-японской войны. Первую революцию они пережили, находясь в рядах армии. Видели и волнения рабочих, и крестьянские восстания, в госпиталях, на фронте в окопах встречались с интересными людьми — большевиками, агитаторами. Над многим приходилось задуматься солдатам, и поэтому теперь они лучше других разбирались в политике, событиях и имели своё мнение о том, что будет после войны.

— Никакой прирезки земли не будет, коли мы её сами себе не прирежем! — неторопливо говорил наводчик Солопов, Георгиевский кавалер ещё за японскую войну. — Воюем мы, братки, свою кровь проливаем, а доходы от войны получают генералы да помещики: генералы — чины, кресты, ордена, а помещики деньги. Им почёт и уважение, а нам только деревянные кресты да три аршина земли.

— Пусть бы тогда генералы да помещики войну воевали, а нас отпустили по домам, — заметил ещё не старый кадровый бомбардир-наводчик Грунин.

— Без солдатской кровушки войны не будет. Господа не больно охочи свою проливать. На то, мол, мужик нужон, чтоб было кого убивать за Росею-матушку да за царя-батюшку, — заметил рядовой Кедров, из луганских рабочих.

— А мы все враз домой подадимся. Пущай, кому охота, в окопах вшей кормят, — вмешался в разговор телефонист Петров.

— Так тебя, дурака, и отпустят с фронта. На войне, брат, всё продумано. Вперёд на немца бежать разрешается, а как в тыл подашься, тебя мигом схватят жандармы да полиция. На то они и поставлены. Они знают: коль солдат побежал из окопов, то их заместо солдат пошлют на фронт кому же охота свою шкуру под пули подставлять? Тебя словят и начальству представят: так, мол, и так — дезертир, надобно его поскорей обратно в окопы загнать, а то некому господ от немца защищать, — пояснил Кедров.

— Да, дело тут тёмное… Ну, мне надо идти в пехоцкие окопы, сменять телефониста. — И Петров отошёл.

Приближение Крутикова заставило солдат замолчать. Штабс-капитан, заметив на траве окурки от солдатских цигарок и мелкие бумажки, приказал тщательно подмести около орудий.

— Что твой театр: ни плюнь, ни окурка наземь не брось, — ворчал Солопов, подметая около своего орудия.

Когда всё было убрано и подметено, Крутиков успокоился и ушёл.

Уже в сумерки к дому лесника подъехала группа всадников, оказавшихся командирами и офицерами тяжёлой батареи, приданной 102-й дивизии. Они сообщили, что батарея подойдёт на рассвете, и, чтобы не терять даром времени, принялись по карте знакомиться с лежащим впереди участком фронта. За ними прибыли офицеры 39-го мортирного дивизиона, тоже направленного в район расположения 102-й дивизии.

Офицеров угостили чаем, подробно рассказали им о расположении наших и немецких окопов и, в ожидании подхода батарей, предложили вздремнуть на сеновале.

— Подваливают, однако, батареи на наш участок. Видимо, ему придается большое значение, — заметил Кремнёв, когда офицеры ушли.

Крутиков взглянул на часы. Было уже около полуночи.

— Надо думать, что сегодня никто больше нас не навестит, — проговорил он, — можно, пожалуй, и на боковую.

Через десять минут все спали на походных кроватях, а ещё через четверть часа к домику подкатил автомобиль, и в дверь громко постучались.

— Прошу прощения за беспокойство, — прогудел густой протодьяконовский бас, и в комнате появилась огромная фигура в кожаном пальто. — Командир особой тяжёлой батареи капитан Борейко прибыл для выбора позиции в этом районе.

Кремнёву пришлось снова подняться и зажечь свечу. Он пригласил Борейко присесть к столу и развернул свою карту.

— У нас уже побывал один командир тяжёлой батареи. Сейчас он спит в сарае.

— Какой части? — спросил приезжий.

— Первого тяжёлого дивизиона шестидюймовых гаубиц.

— У нас калибр немного побольше — двенадцатидюймовые английские гаубицы Виккерса, — усмехнулся Борейко.

— Ого! Я даже не слыхал ещё о таких пушках, — вскочил с постели Павленко. — Нельзя ли на них посмотреть?

— Отчего же нельзя? Через час батарея подойдёт. Завтра днём Вы их увидите во всей красе и мощи.

— Вы, если так можно выразиться, сверхтяжёлая артиллерия, — улыбнулся Кремнёв.

— Около того.

Постучавшись, в комнату вошёл ещё один офицер — высокий поручик со спокойными ясными глазами на загорелом, румяном лице.

— Знакомьтесь, господа, — мой старший офицер, поручик Звонарёв, представил его Борейко.

— Сергей Владимирович? — сорвался с постели Сологубенко. — Вот уж не ожидал Вас здесь встретить! — и художник, как был в нижнем белье, полез обнимать поручика.

Расцеловались, затем художник засыпал звонарёва вопросами.

— Почему Вашу батарею направили сюда? Как поживает Варвара Васильевна? Я слыхал, что она теперь находится на фронте?

— Да. Узнав, что наша батарея придается сто второй дивизии, она выпросила себе назначение в передовой перевязочный отряд Союза городов, который стоит где-то здесь поблизости.

— В деревне Бронники! В этом отряде работают сёстры Ветрова и Осипенко, — сразу оживился прапорщик. — Вы их, конечно, знаете, господин поручик?

— Представления не имею. Чем знамениты эти особы?

— Ничем, кроме того, что в одну из них влюблён наш Боб, — пояснил Сологубенко.

— Поди сюда, Серёжа, — подозвал поручика Борейко. — Покумекаем, где нам разместить на ночь орудия, автомобильный парк и нашу колбасу. Мы должны действовать главным образом на участке четыреста восьмого полка, вот тут, около железной дороги.

Офицеры склонились к карте.

В раскрытое окно донёсся шум бешено мчавшегося мотоцикла, и вдали сверкнул огонёк фары.

— Что за сумасшедший так несётся в ночной темноте? — взглянул в окно Кремнёв. — Этак недолго и сломать себе шею.

— Не иначе, как твоя супруга, Серёжа! — буркнул Борейко Звонарёву.

— Варя собиралась приехать только утром, а не сейчас.

— Между тем шум мотоцикла стремительно приближался, в окне мелькнул свет, и выключенный мотор сразу замолк. В следующую минуту раздался энергичный стук в дверь, и громкий женский голос спросил:

— Можно войти?

— Сию минуту, — испуганно отозвался за всех Сологубенко, торопливо одеваясь.

Офицеры засуетились, поспешно приводя себя в порядок.

— Прошу! — распахнул двери Кремнёв.

В комнату вошла Варя, в кожаной куртке, с повязкой Красного Креста на левом рукаве. На лбу красовались автомобильные очки, из-под берета упрямо выбивались локоны волос. Звонарёва окинула взглядом присутствующих, подошла к Борейко, который по-прежнему продолжал рассматривать карту, и слегка хлопнула его по плечу.