Чтение онлайн

Понтий Пилат нахмурился и поднес руку ко лбу жестом человека, роющегося в памяти. После нескольких секунд молчания он произнёс:

– Иисус? Иисус Назарянин? Нет, что-то не помню [119] ".

Как там у Шаламова: через 17 лет Пилат не вспомнил Иисуса [120] .

В некогда прочитанной мною статье о Туринской плащанице, опубликованной в "Химии и жизни", Л.Верховский пишет: "Предположим, что в плащаницу было завёрнуто тело человека, подвергшегося распятию, но не погибшего на кресте (см. "Науку и религию", 1989, № 6). К такому же выводу пришел Р.Баландин в своей брошюре "Чудо или научная загадка?" (М.: Знание, 1989). Он обратил внимание на то, что, судя по отпечаткам на ткани, из ран завернутого в неё человека текла кровь. Значит, у него билось сердце – он был жив. Можно предположить, что при длительной экспозиции горячего, воспалённого тела получилось его тепловое фото на ткани. Более горячие места ран вызвали большее потемнение, что видно на плащанице. Конечно, последнее слово здесь должны сказать химики…

Сыну плотника из Галилеи открылась новая истина, противоречащая ортодоксальному иудаизму. Суть расхождений с Ветхим Заветом наиболее чётко выражена в Нагорной проповеди (от Матфея, гл. 5), в многократном повторении: "Сказано… а Я говорю вам…". Отойдя от практического, правового по духу учения Торы, Иисус провозглашает высшие, идеальные отношения между людьми: "Вы слышали, что сказано: "око за око, и зуб за зуб". А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую"…

И с того времени Иисус "…начал открывать ученикам Своим, что Ему должно идти в Иерусалим и много пострадать от старейшин и первосвященников и книжников, и быть убитым, и в третий день воскреснуть". Позже, когда он въезжал в столицу, он подозвал двенадцать учеников и сказал им: "…Сын Человеческий предан будет первосвященникам и книжникам, и осудят Его на смерть; и предадут Его язычникам на поругание и биение и распятие; и в третий день воскреснет". Как видим, Иисус отчетливо осознавал свою судьбу…

Часть фарисеев видела выход не в физическом, а в нравственном, внутреннем возрождении, в очищении древней веры от бюрократических наслоений и начётничества. Именно эти идеи и отстаивал Иисус. Он отвергал разделение людей по имущественному признаку, утверждал равенство всех перед Богом – "не позволяй считать другого человека ничтожным или безумным". Это было мировоззрение, переносящее центр жизни с внешнего на духовный мир человека. "Царство Божие внутрь вас есть", – настаивал Иисус. Всё это помогало переносить тяготы жизни, сохранять человеческое достоинство. Понятно, что учение Иисуса привлекало к себе и простолюдинов, и образованных иудеев. Поэтому среди фарисеев Иисус мог найти тех, кто понял бы его замысел и стал помощником в задуманном им деле. Есть ли в Новом Завете какие-либо свидетельства о контактах Иисуса с фарисеями? Да, есть. Говорится об Иосифе и Никодиме, которые неожиданно появляются на Голгофе в самый ответственный момент, вступают в переговоры с римскими властями, договариваются с ними о снятии тел и обеспечивают захоронение Иисуса…

Суд синедриона осуждает Иисуса на смерть, и дело остаётся лишь за тем, чтобы утвердить приговор у римского наместника. Именно этот момент необходимо было использовать, чтобы избежать побития камнями, то есть казни по иудейским законам. Вероятно, Пилату, стремившемуся не допустить беспорядков во вверенной ему провинции, показалось странным как поведение самозванца, так и сопровождавшей его толпы, почему-то столь враждебно к нему настроенной. Допустимо, что прокуратор попытался как-то уладить конфликт, но, к его удивлению, иудеи настаивали на смертном приговоре. "Пилат сказал им: возьмите Его вы и по закону вашему судите Его. Иудеи сказали ему: нам не позволено предавать смерти никого, – Да сбудется слово Иисусово, которое сказал Он, давая разуметь, какою смертью Он умрёт".

Вот тут-то и раздалось не стихающее в веках: "Распни его!". Ошеломлённому прокуратору оставалось только подчиниться воле этих диких и фанатичных, как он всегда считал, иудеев…

Дальнейшее – издевательства над Иисусом, его бичевание и распятие – не было бутафорией. Иисусу предстояло претерпеть все эти муки, а общий исход дела оставался неясным: в любой момент по какой-нибудь случайности план мог провалиться, и он бы просто погиб на кресте. Чтобы он остался в живых, необходимо было очень чётко выполнить заключительную стадию; естественно, это целиком и полностью лежало на его сообщниках.

Когда пришло время снимать распятых для захоронения, Иосиф из Аримафеи "…осмелился войти к Пилату и просил тела Иисусова". (Заметим, что в неканоническом евангелии от Петра Иосиф характеризуется как "друг Пилата и Господа"). Прокуратор удивился, что самозванец, оказывается, уже мёртв, и призвал сотника, чтобы тот подтвердил. Получив подтверждение, Пилат разрешил снять тело. Богатому фарисею не составило труда подкупить нужных людей – ведь для римских солдат казнь какого-то галилейского смутьяна была событием совершенно заурядным. В итоге достигли главного: Иисуса сняли с креста без перебития ему ног, что и спасло ему, если следовать гипотезе, жизнь. Размышляя о "быстрой кончине" Иисуса на кресте, Р.Баландин высказывает предположение, что тот умел впадать в состояние мнимой смерти, чему мог научиться у египтян или шумеров. В самом деле, воскрешая умершую дочку начальника синагоги, Иисус сказал: "…не умерла девица, но спит". Похоже, что, будучи целителем других людей, Назаретянин действительно владел секретами гипноза, умел управлять собственной психикой… Какое-то время воскресший появлялся среди людей – "…явился Кифе, потом двенадцати; Потом явился более нежели пятистам братий в одно время, из которых большая часть доныне в живых, а некоторые почили". Что стало с Иисусом после? Об этом нет чётких свидетельств, его следы как бы теряются. Можно полагать, что он вскоре умер (например, от заражения крови). Во всяком случае, идея его вознесения на небо включена в Новый Завет значительно позже – в IV веке…

Итак, в основание новой церкви легли представления об искупительной жертве и о воскрешении Богом своего посланца. На этом строил свою апостольскую деятельность Павел и другие проповедники. По мере вовлечения в этот процесс других народов акценты стали смещаться: говорилось не столько о совпадении с библейскими пророчествами (что было важным для иудеев), сколько о возможности личного бессмертия для каждого, о скором втором пришествии Христа – "Бог воскресил Господа, воскресит и нас силою Своею", "…ибо вострубит, и мёртвые воскреснут нетленными, а мы изменимся".

Теперь требовался только внешний толчок для начала официального оформления новой религии. Им стало крупнейшее антиримское восстание – четырёхлетняя иудейская война, закончившаяся тяжёлым поражением и разрушением иерусалимского Храма. Тогда и произошло резкое усиление мессианских чаяний, нашедшее свое выражение в вере в Иисуса Христа. Началось её письменное закрепление…

По-видимому, в основе евангелий лежат действительно имевшие место события, поэтому кажутся совершенно достоверными слова Иосифа Флавия (I век) по неискажённому арабскому источнику: "В это время был мудрый человек, которого звали Иисус. Весь его образ жизни был безупречен, и он был известен своей добродетельностью, и многие люди среди евреев и других народов стали его учениками. Пилат осудил его на распятие и на смерть. Но те, кто стали его учениками, не отказались от его учения. Они рассказывали, что он явился им через три дня после распятия и что он был тогда живым; таким образом, он был, может быть, мессия, о чудесных деяниях которого возвестили пророки"…

Как бы ни было, открывшаяся Иисусу истина, его этический идеал – "…потому что Бог есть любовь" – продолжает светить, оставаясь стержнем всей духовной жизни человечества. Как писал А.И.Герцен, "…евангелие торжественно огласило права человека, и люди впервые услышали, что они такое"… [121]

Если б знал, что так получится,

Я б не дал тебе уйти.

Где же ты моя попутчица?

Разошлись у нас пути.

Геннадий Старков. Попутчица

Во время учёбы в универе я иногда бывал у отца в институте. Там я познакомился с Раечкой – младшим научным сотрудником его отдела. Вообще-то она была не Рая, а Рахиль (Рахиль Исааковна Штеренберг – какая-то дальняя родственница художника Давида Штеренберга [122] ), она была старше меня на два года, и у неё была совершенно овечья мордочка [123] и печальные глаза; невысокая, очень стройная (надо честно признать), ко всему прочему она носила узкие модные очки. Все называли её Раечкой, я – тоже, и однажды пригласил в кафешку (просто из вежливости). Мы посидели, выпили по бокалу полусухого рислинга, мило поболтали о какой-то чепухе, я проводил её до метро, на прощание чмокнул в щёчку и всё… По-моему, она с ходу втюрилась в меня; когда через неделю я появился в Институте истории, она, едва увидев меня, зарделась и потом исподтишка бросала в мою сторону такие горящие взгляды, что, казалось весь отдел мог догадаться о волнующих её чувствах. Когда я собрался уходить, она напросилась сопроводить меня до метро, ей тоже надо было ехать. Я милостиво разрешил, она, ухватив меня под локоть, всю дорогу щебетала что-то совершенно ерундовое; сообщила, что я (если хочу) могу называть её Рэйчел – в её понятии это звучит менее банально, чем Раечка. Мы добрались до метро, и я (опять же из вежливости) спросил, куда она едет. Выяснилось, что нам по пути, делать мне было нечего, и мы доехали до "Парка культуры". Она жила с мамой (отца не было, он ушёл из семьи, когда Раечка была ещё маленькой) в Кропоткинском переулке, в старом одноподъездном доме на третьем этаже.