Чтение онлайн

ТЕРНИ

Лавр Георгиевич Корнилов, осатаневши от конституционной болтовни Александра Фёдоровича Керенского, бросился спасать Россию, путём наведения воинского порядка в северной столице. В начале дождливого сентября семнадцатого года Верховный главнокомандующий двинул войско на Петроград. Главной ударной силой определён 3-й конный корпус генерала Крымова, в котором верой и правдой служил царю и Отечеству Станислав Комарницкий – счастливый муж пани Брониславы, в недавнем девичестве, Симонович. Юная полячка получила не ахти какое образование, но на языке с латинским алфавитом, и по сему вполне сносно справлялась с обязанностями сестры милосердия армейского полевого госпиталя. Свадебное путешествие, в сторону эпицентра революции, весьма интригующее начало для дальнейшей супружеской жизни. Собственно, пани Брониславу мало интересовали политические убеждения миллионов русских солдат и офицеров. У каждого своя правда, а её любовь, внезапно вспыхнувшая и горевшая ярким пламенем, одна. Стасик такой славный, красивый, храбрый,… скорее бы ночь.

Ночи, наполненные кипящей яростью революционного духа, витающего в эфире смутного времени, были однообразны по смыслу и неповторимы по сути. Каждый вечер молодожёнов представлялся началом начал, и они, обретя друг друга, сливались в единое целое… Сознание пропадало, наступало блаженство – истинное состояние фанатично верующих людей, вера которых – любовь… Изнеможённые, чуть вздрагивающие от пережитой близости, супруги отдыхали среди полночной суеты войскового подразделения. Постепенно силы возвращались, и она, положив голову на его плечо, слушала непривычную и удивительно красивую русскую речь Стасика…

Так-таки русскую! Может быть и красивую, но русской её назвать никак нельзя. Мало там русского, больше малорусского…

Муж, терзаемый неопределённостью, огорчённо сетовал. «Уважаемый Лавр Георгиевич – благородный, боевой российский генерал, живая легенда, возомнил из себя политика… Связался, с кем связался!… С Конституционными демократами, с адвокатом Керенским! Уж лучше бы якшался с большевиками…» Супруга блаженно засыпала, ей снились крылатые голуби, рогатые олени, злобные демократы и тучные большевики…

Что было бы предпочтительней для Корнилова, империи и её граждан, определить невозможно. Придётся исходить из посыла «Что Бог ни сделает – всё к лучшему». Коль уж случились, так должно быть, это и есть самое наилучшее. А как ещё мыслить, если вспомнить начало прошлого века, царизм, зарождение капитализма. Кому на беду, кому на счастье, России достался случайный император. Царь-миротворец Александр, который третий, любивший бухнуть с истопником, родил сына Николая, второго. Третий – второго, второй попытался скинуть власть на первого своего сына, совсем больного мальчика, но передумал. Увы, обратный отсчёт царственного рода Романовых пошёл и стал неотвратимым. Падение монархии завершилось громким выстрелом с крейсера «Аврора». Николя, страстный любитель колки дров, без всякой надобности, токмо по собственной внушаемости получивши приставку «кровавый», (а ему больше подошло бы «подкаблучный»), наломал немало дров в российской истории. Рубил, колол, страдал, наконец устал. Отрёкся от престола, как справедливо замечено выше, в пользу… непонятно чего и кого, то есть в свою пользу. Во, как! С виду не очень, а умный… Дурной пример заразителен – россияне тоже захотели быть умными, и пошло-поехало. Плебеи возомнили себя патрициями, патриции, нацепив красные банты, ринулись в объятья плебса. Тут то наступил момент прозрения, – оказывается, народ по прежнему вонюч, ленив и алчен до чужого. «Ату их, загнать скот в стойло!» – возопили дворяне-пастыри, но было поздно. Прозрение постигло и низы: «Оказывается, богатые-то – подлецы, нас простых, за людей не считают!» Быдло, сломав ветхие ограды, стремительно опустошало барские нивы, наставив на ревнителей прежнего порядка рога стальных штыков. Потеряв империю, император, возомнивши из себя блаженного странника, страдающего за державу, собрал узелки с брильянтами и запылил по кривым рельсам рассейских дорог. Нет бы, один странствовал, так ведь император, а царю ума не занимать, семью потащил… Большевики, конечно, не агнцы, одначе, скитаться по городам и весям отвергшей тебя Отчизны занятие не из шибко умственных. А уж, коль есть столь безудержное желание изобразить из себя непонятого народом царя-батюшку, мыкайся один, предварительно устроив домочадцев у европейской родни. Перст ли судьбы или талант к глупости привёли экс-императора на Урал. На беду несчастных, в Екатеринбурге у ярого революционера Яши (вот уж кому под стать кликуха «кровавый») имелись свои верные люди. Яшины ручонки давно зудели по скипетру и державе, а тут такой шанс – расправиться с беспомощным, но всё-таки конкурентом… «Потом попытаемся своих подмять…» решил Яша и загубил, мерзавец царя-батюшку… Да и Бог с им, с царём-то, и бабой евонной, им по должности положено в особых случаях жизни лишаться, деток ихних жалко, и доктора с прислугой, хорошие люди были, верные. А в белокаменной, первопрестольной Яшка побежал на доклад к «Старику», на ходу размышляя, кого первым из своих мочить… Со своими не взошло… Заболел Яков Михайлович и помер, а мо… отравили. Кто поймёт этих пауков в банке?

Однако? вернёмся в расположение третьего конного корпуса генерала Крымова. Ужаснувшись подлости кадетов и стремясь сохранить честь русского воина, генерал, бросив на произвол судьбы веривших в него людей, мужественно застрелился. Какая, к чертям собачьим, подлость, и о спасении какой чести может идти речь, когда ты так поступаешь? Поневоле зародится сомнение, а за тем ли я шёл, и, быть может, большевики действительно правы?… Осиротевшее воинское подразделение разбрелось как стадо блудливых коз, вооружённых отнюдь не рогами и копытами. Судя по туманным высказываниям бабушки Брониславы, молодожёны принимали участие во многих столичных событиях осени семнадцатого года, вот только на чьей стороне? Впрочем, какая разница? В хаосе событий диаметральная противоположность взглядов за истекшие сутки сменялась несколько раз. Двадцать пятого октября в Зимнем дворце убитых и раненных Броня не видела, Керенского тем более. Действо, впоследствии гордо названное Великой Октябрьской социалистической революцией, не произвело на её участников столь грандиозного впечатления. Грязные, дурно пахнущие казармами, солдаты и матросы, прибежав невесть откуда, для острастки постреляли, затем всю ночь напролёт ошеломлённо бродили под золочеными сводами дворца. Всё. Станислав, спрятав офицерские погоны в голенище, закинул карабин за спину и вместе с супругой отправился с толпой революционеров на осмотр помещений.

Той известной ночью Бронислава впервые почувствовала слабый толчок в животе. Дала о себе знать зародившаяся в её чреве новая душа. На рассвете из темени угловой комнаты сверкнул огонь, и прозвучал выстрел. Пуля, просвистев между головами супругов, впилась в серую стену за ними. Выхватив из кармана наган, Стасик несколько раз пальнул в ответ. Тишина. Знаками приказал супруге спрятаться за мраморную чашу, которую они пытались рассмотреть. Комарницкий скрылся в темноте. Вскоре офицер притащил за шиворот прыщавого юнкера. Юноша весь в слезах и соплях, упираясь, как гимназист, не желающий быть выставленным из класса, монотонно канючил:

– Дяденька, миленький, отпустите, я не хотел. Дяденька…

– Ты зачем стрелял?

– Я больше не буду.

– Зачем стрелял, спрашиваю?

– Так я же это… сторожу.

– Кого сторожишь.

– Флаг сторожу.

– Юнкерский?

– Российский.

– Один?

– Флаг?

– На часах, спрашиваю, один стоишь?

– Не знаю. Петька, когда началась стрельба, пошёл разведать и не вернулся. Можно мне в уборную?

– Погоди. – Комарницкий сорвал с юнкера погоны, кокарду. Сняв с себя, нацепил на грудь несмышленыша красный бант. – Ступай домой, к маме… сторож.

– А как же флаг?…

– Как старший по званию, – Комарницкий вынул из голенища и показал юнкеру свои офицерские погоны, – снимаю тебя с поста номер один. Приказываю покинуть помещение! Ясно?

– Так точно, господин…

– Товарищ, теперь все товарищи. Давай иди. Если кого встретишь, пой Варшавянку.

– Я слов не знаю.

– Тогда ори: «Да здравствует революция!»

Осчастливленный юнкер ушёл. Комарницкий снял государственный флаг с древка, засунул в вещмешок. Пригодится.

К Рождеству в Питере стало холодно, голодно и опасно. Пьяная солдатня под предводительством просвещённой матросни, аналогичной степени трезвости, творила справедливость, в странном понимании этого слова. Стрельба не утихала ни днём, ни ночью. Стасик как мог оберегал беременную супругу, но голод не тётка, а холод не мать родная. О возвращении в Вильно не могло быть и речи. Обзавелись цивильной одеждой, фальшивыми документами, небольшим запасом золотых вещичек. Комарницкий по протекции недавнего сослуживца записался в красный ревотряд, занимавшийся экспроприацией экспроприированного. В жуткие крещенские морозы обвенчались в церкви и двинули на юг.

Унылый край, тоскливая Подолия – холмы, равнины, жирный, чавкающий под ногами чернозём. Кривобокие, выбеленные известью мазанки насуплено смотрят из-под соломенных крыш на возвышенности и долины соседней Бесарабии. Ни ёлки, ни сосёнки, ни милой Брониному сердцу берёзки. С правой стороны реки долетают скучные звуки ботал – бессарабский мальчик гонит овец на выпас. Тут, суждено, ей жизнь коротать, тут и детей рожать. Смотрит пани Бронислава на новую родину, а из глаз в два ручья солёные слёзы текут. Одна отрада в жизни – Станислав, да ещё ребёночек, неистово сучащий ножками по натянутому барабану живота. Успокоилась, высушила слёзы, не так уж плохо здесь, если подумать. Родня мужа встретила приветливо, хоромы у них не бог весть какие, но им выделили просторную комнату с окном на виноградники. По утрам после лёгкого ночного заморозка, земля, причудливо искривляя действительность, парит невидимыми глазу струйками. Хозяйственный болгарин Стоянов вывел батраков открывать прикопанную на зиму лозу. Его сосед, Борух Сэрбэр, опасаясь апрельских заморозков, выжидает. Холостяки, братья Божемские, свой виноград на зиму не укрывают. Они, не мудрствуя лукаво, засадили склон молдавским сортом – Корница, не боящимся местных морозов и не знают с ним горя. Вино, как отстоится, бочками сдают в харчевню хохлу Шинкарю или в лавку жида Гуральника. Так и живут: неспешно, убого, экономно. Ни революции до них не доходят, ни войны, ни голод, ни холод. Центральная улица местечка, пронзившая селение с востока на запад, на въездах проходит сквозь заросли лебеды, вытянувшейся выше человеческого роста, ближе к центру – невысокой крапивой, а уж в самом центре низким ковром подорожника, загаженного зелёными червячками гусиного помёта. Брусчатка, выложенная в центре по указанию Григория Потёмкина, ещё при матушке Екатерине, с тех самых пор не ремонтировалась. Улица повсеместно покрыта кучками застаревшего, расклевываемого птичками, конского навоза. Темнеет рано и быстро. Про электричество в местечке знают несколько человек, но объяснить, что это за чудо такое, никто из них не пытается, поскольку сие никого не интересует. Не волнует местечковых и то, что творится в столице империи. Какое им дело до столицы? Царь им корову не доил, Керенский свиней не кормил, и Ленин не станет за них поля пахать, а коли так, зачем ими интересоваться? Земля у каждого своя, от дедов, прадедов досталась. Стало быть, проживут… лишь бы кто окаянного Лозана пристрелил, «всем бы обчеством расплатились».

Колька Лозан, – местечковый бандит, вооружённый маузером, болтавшимся сбоку на длинном ремне, в деревянной кобуре. Однажды он зашёл к Стасику, выпили, поговорили. Слово за слово, разгорелась ссора, раздался выстрел…

Тело уркагана, с камнем на ногах, Стасик кинул в воду посредине реки. Вроде, никто не видел. На следующий день явился брат Николая Борис, интересовался, приходил ли Мыкола к ним вчера. «Якый Мыкола? Та мы його з мисяць нэ бачылы». Ушёл Борька Лозан с большими сомнениями в башке и злобой на рябой роже.