Чтение онлайн

Два несчастных случая с сыном крепко напугали родителей. За Туром стали смотреть еще строже, и если он уходил куда-нибудь с улицы, то потом должен был рассказать, где был, что делал. Великим праздником был день, когда ему подарили велосипед, однако в придачу к велосипеду последовало условие кататься только на Егерсборггатен — длинной тихой улице, куда редко заезжали автомашины. Здесь ему ничто не угрожало. Но между домами так заманчиво проглядывал голубой фьорд и красивая дорога, ведущая к живописному поселку в горловине залива. В один прекрасный день соблазн взял верх. Велосипед чуть ли не сам свернул с тихой улицы, скатился по косогору — и вот уже Тур выезжает за город.

Только под вечер он вернулся домой. Когда мать спросила, где он был, Тур ответил, что катался на Егерсборггатен. Но его тайная вылазка была так богата впечатлениями, что за ужином Тур незаметно для себя принялся рассказывать о чем-то, виденном далеко за городом. Он покраснел, попытался выкрутиться, но в конце концов пришлось признаваться. Тогда мать встала и вышла из столовой. Наступила гнетущая тишина. Тур не выдержал, пошел за матерью. Она стояла в дальней комнате и вытирала слезы. Впервые Тур видел, чтобы мать плакала, к тому же из-за него. Горло сжалось от отчаяния. Он знал, как высоко мать ставила правдивость, и дал себе слово больше никогда не лгать.

Потом была ночь на второе ноября 1922 года, страшная ночь, которую жители Ларвика до сих пор вспоминают с ужасом, когда разразился осенний шторм.

На улицах бушевал ураганный ветер; вдруг в половине второго ночи жители центра были разбужены зловещими криками: «Пожар! Пожар! Город горит!»

Казалось, в самом деле горит весь город. Над тем местом, где стояла почта, вырос огромный столб пламени, и ветер нес искры и языки огня на старую деревянную застройку вокруг Каменной улицы. Почта находилась в самом центре города, в конце Каменной улицы, недалеко от дома Хейердалов.

Гул ветра, крики испуганных людей, красное зарево, плясавшее на стенах спальной, разбудили Тура. Одним прыжком он очутился у окна и выглянул наружу. Море пламени колыхалось внизу, подступая к его дому. Над крышами плыл черный удушливый дым, едкий запах пожара проник в комнату. Пылающие головешки летели по воздуху и падали на соседние дома. Могучий порыв ветра сорвал ворота у соседей и перебросил через улицу. Вот загорелась крыша под самым окном Тура, потом занялась еще одна поодаль…

Наконец в дверях спальной показалась мать. Скорее одеваться, все уходят из города! Но сперва Тур должен был, как заведено, очистить кишечник. На улице — шторм и пожар, а мальчик вне себя от страха сидел в уборной, слушая, как Лора и служанка Хельга собирают еду и одеяла, как родители обсуждают свой план: укрыться в подвале под пивным заводом и ждать там, «пока город не догорит». Никто не сомневался, что пожар уничтожит всю старую застройку. Такой случай уже был однажды в Ларвике.

Почта, телефон и телеграф сгорели дотла, но потом пожарники справились с огнем. Штормовая осенняя ночь, когда казалось, что наступило светопреставление, навсегда запечатлелась в памяти Тура.

А вскоре его срочно отвезли в больницу, чтобы удалить аппендикс. Тур тотчас смекнул, что есть надежда пополнить свою природоведческую коллекцию ценным экспонатом. Лежа на операционном столе, он добился от врачей обещания, что его аппендикс заспиртуют и отдадут ему. Погружаясь в наркоз, он слышал, как женский голос повторяет, словно испорченный патефон:

— Он молодец, но рассуждает еще совсем по-детски.

Потом у него перед глазами вращались круги, большие и маленькие, образуя геометрический узор, который любой человек в нормальном состоянии признал бы математически невозможным. Нигде не пересекаясь, круги плотно сомкнулись, будто квадраты. И Тур сказал себе: «Это гениально — и поразительно просто, я должен это запомнить». Но, хотя мозг продолжал работать, он утратил власть над мышцами, над осязанием, зрением и слухом. Собственное «я» Тура существовало отдельно от тела. Он хотел открыть глаза, хотел поднять руки, но только мысли подчинялись ему. Душа никак не могла найти свое место в теле, и ему стало страшно, невыносимо страшно. И все время он видел вращающиеся круги, которые касались друг друга, не оставив никаких промежутков. «Это надо запомнить навсегда, — сказал он себе. — Вот она, граница жизни и небытия. Выходит, после смерти что-то есть, и я это почти увидел». Но тут колеса остановились, душа вернулась в тело. Когда он наконец открыл глаза, возле него стояла медицинская сестра, держа в руке пробирку с аппендиксом.

Тур долго размышлял над тем, что было в больнице; случалось даже, он во сне как бы снова переживал тот наркоз. Снова душа теряла связь с телом; мокрый от пота, ослабевший от страха, он просыпался, испытывая невыразимое облегчение от того, что может шевелить руками и ногами, открывать глаза. И каждый раз во сне присутствовали круги, и решение задачи казалось таким понятным. «Так вот как это делается, уж теперь-то я запомню!» В миг пробуждения ответ еще держался в памяти, но, как только он его пытался осмыслить, исчезал. До самой конфирмации, даже после нее Тур ломал над этим голову. И в конце концов пришел к выводу, что подлинную истину можно постичь, лишь когда душа свободна от тела. Пока душа связана с телом, от нервов и мышц зависит, сквозь какие щелочки будет проникать искаженное изображение действительности.

Эти вылазки в подсознание сыграли для Тура куда большую роль, чем обычно бывает с подростками. Он еще долго был уверен, что отец прав: есть жизнь после смерти. И хотя Тур разделял взгляд матери на церковь и догмы, он не стал последовательным атеистом. Годами мысль об иной действительности, за гранью земной жизни не напоминала о себе, но в минуту испытания она всякий раз пробуждалась, как особая внутренняя сила.

«Он молодец, но рассуждает еще совсем по-детски».

Много лет эти слова продолжали больно колоть Тура. С первого школьного дня он привык считать, что другие мальчики старше, сильнее и способнее его. А слова, подслушанные им в полузабытьи, превратили догадку в уверенность: он сильно отстал в развитии от своего возраста. В школе Тур еще больше замкнулся, теперь стало невозможно заманить его в компанию, где он мог встретить девушек или незнакомых ребят.

Отец явно лучше матери видел, что с сыном творится что-то неладное. Чтобы расшевелить Тура, приходилось прибегать к хитростям и посулам. И отец решил: надо принимать меры, иначе из сына не выйдет мужчина. Он давно уже бросил попытки научить Тура плавать, но зато стал летом и зимой водить его с собой в далекие походы по горам и лесам. Они отыскивали следы зверей, и отец старался увлечь сына стрельбой и охотой. Купил ему пистолет, ружье, но толку было мало, у Тура рука не поднималась стрелять в зверей, он их слишком любил. К тому же он плохо видел. У него нашли близорукость. Учительница еще несколько лет назад говорила об этом, но тогда ее слова не приняли всерьез.

Встал вопрос об очках, но Тур решительно воспротивился. Он заранее представлял себе, как мальчишки будут кричать: «Очкарик! Очкарик!» Велика была его радость, когда врач сказал, что очки не обязательны. Сами по себе глаза в порядке. Просто мальчик сызмала много читал и пристально рассматривал всякую мелюзгу, поэтому у него ослабли глазные мышцы.

Близорукость стала и в школе серьезной помехой. Тур все время боялся, как бы товарищи не заметили, что он плохо видит. На уроке он многого не улавливал, когда писали на доске. Наконец он изобрел прием, который и потом помогал ему в жизни. Оказалось, если нажать пальцем на край глазного яблока и чуть сдавить его, он видит почти нормально. Достаточно подпереть голову руками так, чтобы мизинцы касались уголков глаз; обыкновенная поза, ничего особенного. Но это не всегда выручало, и сознание своей близорукости сделало Тура еще более стеснительным и неловким. Хуже всего, что он проходил на улице мимо знакомых, не здороваясь, так как не узнавал их. И когда навстречу ему шел кто-то похожий на одного из учителей или друзей отца, он частенько сворачивал в переулок.

Чтобы привить сыну больше уверенности, родители попробовали записать его в школу танцев. Но и это не помогло. Три года Тур числился в школе, однако чаще всего прогуливал и так ничему и не научился. Зато ему очень понравилось в отряде боскаутов. У ребят был свой домик в лесной глуши, здесь он впервые ночевал со сверстниками, вместо того чтобы лежать одному в огромной спальной дома.

В десять — двенадцать лет главным увлечением Тура по-прежнему оставались животные. Он накопил у себя в комнате немалую коллекцию бабочек и жуков. Но не только они его занимали, и он часто отправлялся в лес ловить зверюшек для своей коллекции. В одно воскресенье Тур с утра взял расщепленную на конце палку и пошел за гадюкой. Мать с улыбкой выслушала, что он задумал, однако она перестала улыбаться, когда день подошел к концу, а сына все не было. Стоя у окна, она беспокойно всматривалась в даль. И наконец увидела Тура. Он медленно поднимался по косогору, неся в одной руке палку, в другой какую-то веревку, причем веревку держал на вытянутой руке. Вдруг веревка изогнулась вверх. Он в самом деле поймал змею! Захватив банку с формалином, мать поспешила ему навстречу. Тур спокойно опустил змею в банку. Сперва она закружилась, будто ожившая пружина, потом стихла и легла на дно. Тур рассказал, что целый день проискал эту змею. Наконец нашел, прижал рогаткой ее голову к земле, потом схватил за извивающийся хвост и поднял. У него была с собой бутылка, но засунуть змею туда никак не удавалось, а убивать ее было жалко, он хотел заспиртовать невредимым экземпляр. И Тур семь километров шел, неся гадюку в вытянутой руке. Одна рука устанет — возьмет в другую. То и дело приходилось встряхивать змею, потому что она так и норовила изогнуться и укусить его.