Чтение онлайн

Туру не было и семи лет, когда его комната стала мала для коллекции. Он хорошо помнил Музей научного общества в родном городе матери Трондьеме, помнил, как они ходили в Осло в Зоологический музей. А в Ларвике такого музея не было. Тур считал, что это никуда не годится, и он решил осуществить давнюю мечту — устроить музей, полный всяких тварей.

Место он уже выбрал. Как войдешь через ворота во двор — прямо на тебя смотрит красный сарай, длинное деревянное строение в два этажа. Несколько комнат на втором этаже занимал дворник с семьей, а внизу прачечная, конюшня, дровяная клеть. В передней стене был ряд окон с маленькими стеклами, а возле угла — тяжелая зеленая дверь с огромным ключом, который поворачивался в замке со страшным визгом и скрипом. Эта дверь вела в конюшню с полом из широких досок, истертых за много лет Подковами и башмаками. В левом дальнем углу конюшни дверь в следующее помещение, которым никто не пользовался. Правда, тут было только одно окно, но оно пропускало достаточно света. Это помещение его вполне устраивало.

Сперва Тур расставил здесь то, что уже накопил в своей комнате: бабочек и насекомых в ящиках под стеклом, раковины и черепаховые панцири, которые выменял у соседских мальчишек, засушенных морских звезд и крабов, собранных на берегу, всяких тварей из Господского пруда, змей и ящериц в банках и бутылках с формалином или спиртом.

Вдоль одной стены он насыпал из морского песка наклонный «пляж» и разложил на нем всякие раковины, крабьи панцири, морских ежей и звезд, а также щепочки и водоросли — как на настоящем берегу.

Отец охотно ему помогал, привозил из-за границы редкостных бабочек, гусениц, чучела зверей и прочее, что годилось для музея. Порой он будил сына ни свет ни заря и вел его в гавань встречать возвращающиеся с ночным уловом траулеры. Хейердал-старший умел ладить с людьми. Разговорится с рыбаками, познакомится и условится, чтобы они откладывали для Тура разные диковины, приносимые тралом. И рыбаки припасали то редкостную морскую звезду, то морского черта, то еще что-нибудь необычное. Коллекция росла с каждым днем.

Появились новые отделы. В орешнике Тур установил аквариумы и террариумы. Раздобыл несколько ящиков, наполнил их землей и дерном, вставил в землю большие банки и налил прудовой воды, причем постарался вместе с водой зачерпнуть побольше ила. На дно банок осторожно положил камни. Потом отправился с друзьями к лесным прудам, которые теперь привлекали его куда сильнее, чем Господский пруд. Ребятам полюбилась такая игра. Они могли часами сидеть у воды, подстерегая, когда покажется какой-нибудь тритон или жук-плавунец. Каждый новый экспонат вызывал бурное ликование.

Проще всего было положить улов в спирт или формалин и выставить в музее. Однако Тур задумал иначе. Ему жалко было убивать животных, он потому и поставил в орешнике аквариумы. Бабочки и жучки были наколоты на иголки в ящиках. Но живых тритонов, жуков-плавунцов и лягушек из лесных прудов он нес в орешник. И вместе с товарищами старался устроить их возможно лучше. Вдоль стенок аквариумов клали камешки, чтобы жукам было где прятаться, сажали траву и цветы — все как на самом деле. Лягушки и тритоны метали икру, размножались, а ребята внимательно следили, как это происходит, и регулярно подливали свежую воду с мелкими водорослями и циклопами.

Когда аквариумы утратили прелесть новизны, стали мастерить террариумы. Несколько дней подряд во всех садах шла охота, переворачивали камни и ловили жуков, сороконожек и прочих милых букашек. Потом сажали их в террариумы и наблюдали, как они живут.

Ребята с других улиц тоже приходили посмотреть. Посетителей становилось все больше, а однажды на экскурсию пришел целый класс во главе со своим учителем. Тур добился своего. «Дом животных» стал городским музеем.

Окончив семилетку, Тур осенью 1928 года пошел в восьмой класс. Для него, как и для большинства из нас, переход во вторую ступень был трудным. Новые учителя во вступительных беседах по сути дела читали отходную детству. Кончились детские годы, отныне мы должны учиться думать, говорить и вести себя как взрослые. Нам советовали читать газеты и хорошие книги, причем в газетах самое скучное — самое важное. Чтение поможет нам стать самостоятельно мыслящими личностями и «полезными членами общества». А нам хотелось еще немного побыть детьми, мы мечтали о спорте, о приключениях. Помню, меня ничуть не радовала мысль о том, чтобы стать взрослым.

И меньше всех спешил проститься с детством Тур. Младший по возрасту, он и в развитии не поспевал за остальными. Сразу чувствовалось, что ему не по себе. В это самое время и сложилась наша дружба. Познакомил нас игрушечный кораблик из сосновой чурки, а по-настоящему сблизили общие мечты и взгляды, сходные впечатления. У Тура — это его Господский пруд. У меня — всего-навсего бочка с водой. Но зато какая бесподобная бочка! Мой отец был садоводом. В одной из его теплиц стояла огромная бочка, где он наполнял водой лейку. Иногда в бочке стояли розовые кусты или другие растения, приготовленные для посадки, но чаще всего в темной воде плавали только прутики и ряска, а на дне торчал таинственный лес каких-то безымянных ростков. Малышом я, дотянувшись носом до края бочки, часто рассматривал неведомый мир в толще воды, по-новому оживавший всякий раз, когда косые лучи солнца пронизывали стекла теплицы. Образуя причудливые сочетания, переливались краски, на дне — словно темно-красный бархат, по краям — ядовито-зеленая кромка. Меж стеблей, метелок и тины сновала всякая мелкота; временами кверху поднимались блестящие пузыри, будто кто-то бормотал там, в глубине. А зайдет солнце, и я вижу в бочке самого себя — русые волосы и нос в веснушках, которые я все пытался сковырнуть ногтем.

Став старшеклассником, я тоже нашел дорогу к лесным прудам и был заворожен их обитателями. Тритоны — словно миниатюрные ящеры… Некогда их древние родичи бродили по земле, оставляя след шире автомобильной колеи. Они жили, боролись за существование, но могучие природные катаклизмы их погубили. Мы с Туром видели это в кинобоевике «Затерянный мир». И мы толковали о динозаврах, бронтозаврах, плезиозаврах и прочих допотопных гигантах. Недостатка в темах для разговора не было, только о самих себе мы избегали говорить, боясь выдать какую-нибудь свою слабость. Тогда молодежные проблемы не обсуждались на страницах газет и журналов, каждый держал свои заботы при себе и пытался сам с ними справиться.

В школе Тур по-прежнему оставался середняком. Лучше других предметов давалась математика. Ему нравилась чистая логика уравнений, а геометрические построения чем-то напоминали игру. Постепенно он поладил и с грамматикой.

А вот страсть к естествознанию остыла. Встретившись с растениями в учебниках для второй ступени, он разочаровался. В них цветы были не чудом творения, а унылыми экспонатами, группируемыми по форме лепестков и числу тычинок. Растения разрезали, анализировали и выбрасывали. Аромат и красота роли не играли. Почти то же получилось с зоологией, хотя что-то мы все же узнавали про жизнь животных. Здесь Тур по-прежнему мог всех за пояс заткнуть, поражая класс своими знаниями. Но былого увлечения не было. Почему? Ведь животные были его коньком. И в поощрении недостатка не было, он быстро стал любимцем учителя естествознания. Его ставили нам в пример, а Тур предпочитал не выделяться. Часто ему делали поблажки, которых он не хотел. И класс удивленно глядел на Тура, когда он стал приходить на уроки естествознания неподготовленным. Но когда он стал отказываться отвечать даже на простые вопросы, мы наконец сообразили, в чем дело. Только учитель ничего не понимал. Впрочем, он все прощал Туру и продолжал считать его своим самым способным учеником за все годы.

Но настоящим камнем преткновения оказался закон божий. Предмет вел священник, который отлично знал Библию, однако не умел затронуть душу ученика. Знай заучивай наизусть длинные псалмы со всякими трудными словами и малый катехезис Лютера. Для Тура это было бесконечно далеко от того, что ему говорил отец. И чрезвычайно замысловато рядом со взглядами матери на жизнь и эволюцию.

Вообще в эти годы школа казалась Туру совсем оторванной от жизни. Трудно было заставить себя сосредоточиться на уроках; мысли чуть что уносились далеко-далеко. Карандаш без устали рисовал на обложках учебников пальмы, соломенные хижины, удивительных животных.