Чтение онлайн

— Это вы перечислили деньги? Триста тысяч долларов?!

— Как говорят официальные лица: не подтверждаю, но и не опровергаю.

— Понятно, — от Влады повеяло холодом. — И чем же я дала вам повод для такого жеста? Какую услугу вы оплатили?

Невозмутимый Паустовский испытал замешательство:

— Зачем вы так: «за услугу»? А вы не допускаете, что я сделал это… во имя искусства. Как благотворительность.

— О! Еще один Савва Морозов! Неиссякаема Россия на меценатов. Браво! Только один маленький штрих: ваша благотворительность носила корыстный характер. Кажется, это называется… протекционизм! Вы не ради искусства, а ради конкретного лица в искусстве…

— Абсолютно точно: ради конкретного очаровательного лица! Но что это меняет? Я и так внес бы деньги, а сделать это ради вас — вдвойне приятно.

— Еще раз браво! Только не понимаю, как можно манипулировать такими суммами ради эфемерной… даже неисполнимой цели! Все-таки триста тысяч долларов…

— Деньги имеют значение только для тех, у кого их нет.

— Хм… Вы срываете аплодисменты на каждой реплике. И, признаюсь, завоевали… определенные симпатии. Но — только симпатии. И уверяю вас, большего вам не светит. У меня достаточно крепкие и очень надежные чувства к мужу. И расшатать их вряд ли удастся. Даже вам, при всех ваших… достопримечательностях.

— Мне кажется, вы горячитесь. Поверьте, я совсем не намеревался расшатывать ваши отношения. Просто я вам… нет, не вам, а вашему мужу — завидую. И отдаю ему часть аплодисментов. Я уже понял, что ваши отношения невозможно расшатать… мм… со стороны.

— Что означает эта пауза?

— Абсолютно ничего. Просто не хватило воздуха на всю фразу, — Павел рассмеялся, но как-то нервно. — Не ищите подтекстов там, где их нет.

Влада с подозрением смотрела на визави. «Интересный человек. Кажется, искренний. Очень неглупый и даже обаятельный… А как его зовут?»

— Кстати, Влада Владимировна, как-то неловко, что я до сих пор не представился: Павел. Паустовский Павел.

Не удержавшись, Влада по-детски прыснула в кулак и опустила лицо, чтобы скрыть возрастающую приязнь:

— Так вот, Павел…?

— Просто: Павел.

— Так вот, господин Паустовский: я вам очень благодарна за этот именной благотворительный взнос. Четкое условие, которое вы поставили Бунимовичу — это, чтобы именно я снималась в главной роли — меня отрезвило. До сих пор Алек… мой муж не раз говорил мне, что я никудышная актриса. Ну а я, как всякая женщина, переоценивала себя. Не верила. Теперь же, когда меня согласились взять на роль за 300 тысяч, я, наконец, поняла, что прав Алексей! — Она рассмеялась, беззаботно и весело. Как человек, нашедший наконец выход из лабиринта. — Вашим подарком я не воспользуюсь, так что деньги можете отозвать. Я отказываюсь от купленной для меня роли. И немедленно вылетаю к мужу… Боже мой! Из-за своих дурацких капризов я чуть не потеряла семью! Чуть не расшатала ее… изнутри… А! Вот что означала ваша пауза?! — Она с некоторой долей интимности наклонила головку и впервые посмотрела на Паустовского открыто, без предубеждения. — Вы для моей… для нашей семьи оказались добрым гением… Нет, Гименеем. Вот-вот: именно Гименеем! — Влада снова рассмеялась. — Признайтесь, что совсем не эту цель вы преследовали.

— Признаюсь, — печально усмехнулся Павел. Господин Паустовский.

Хоть утверждал Дикий, что Эльдар в Татарстане — человек номер два, а может быть, и выше, Генрих считал эту характеристику гиперболой. Но, встретившись воочию, почувствовал, что близок Дикий к истине. Даже за те короткие часы, который провел Рудин в обществе криминального авторитета, он увидел, как велика и как всепроникающа власть этого респектабельного очкарика Эльдара.

— Через семь минут сюда приедет один человек, — Эльдар мельком глянул на часы. — Мы еще раз прокрутим эту запись, и он назначит на раскрутку этого дела важняка из Генпрокуратуры. А важняк — это не фунт кишмиша. Он их прокладки разом налицо вывернет. Все их подставы.

Генрих специально сверился по часам: ровно через семь минут «ассистент» Эльдара впустил в роскошную залу ожидаемого гостя.

— Знакомить вас не буду, — пробормотал Эльдар. — Это ни к чему… Сейчас послушаем запись. Потом будем решать…

Пока посетитель, сохранявший независимый и даже чопорный вид, внимательно слушал голоса с пленки, Генрих из-под руки рассматривал его. Гость производил неприятное впечатление: высокий, желчно-худой, он, однако, имел рахитичное брюшко, делающее его похожим на удава. Глаза под очками — холодные, злые. А пальцы нервно подрагивали и непрестанно шевелились. Каменное, с застывшей брюзгливостью лицо не выдавало ни чувств, ни настроений. Ноздри были постоянно расширены, словно он все время принюхивался. Дослушав запись, гость поднял на Эльдара глаза. Только глаза. Тело и голова остались неподвижными.

— Запись не может быть…

— Знаю, — легко перебил его Эльдар, но Удав даже не возмутился. — Я для того тебе… вам дал послушать, чтобы вы поняли: это мастырка. От вас надо, чтобы назначили перерасследование. И чтобы, — Эльдар ужесточил интонацию и взгляд, наставив на Удава мизинец с перстнем, — чтобы на дело поставили особняка из Генпрокуратуры. Все, больше ничего не надо. Это моя маленькая просьба… — сказал и еле упрятал усмешку.

«Просьба», продиктованная как вердикт! Удав помялся для сохранения лица, пожал прямыми плечами и согласно кивнул:

— По всему видно, что дело нечистое. Оборотни в правоохранительных органах. За этот материал — спасибо. Я немедленно приму меры. Если это все — я пойду. — Тон его был деловым, а глаза смотрели на Эльдара просительно, заискивающе.

В тот же день по ходатайству генпрокурора было назначено доследование. И поручено это было специальной бригаде, возглавлял которую следователь по особо важным делам Генпрокуратуры.

Бригада рыла основательно и сосредоточенно. Следователь Рашит Валитович Хамзин был работником дотошным, обстоятельным и вдумчивым. На провокации подследственных реагировал хладнокровно. Бесчувственно игнорировал, а при случае использовал эти взрывы эмоций «в мирных целях», как говаривал он. То есть в интересах следствия. Звонков сверху не признавал, никаких сторонних коррекций не учитывал. Если ему поручалось дело, он вгрызался в него бультерьером и никто уже не в состоянии был вырвать это дело из его законоохранительного ухвата. Хамзин был верным слугой закона.

Уже по первогляду понял Рашит Валитович, что не трудно будет «эксгумировать» это дело. Его предшественники работали с такой разухабистостью, с такой бесшабашной удалью, что оставалось только досадливо изумляться. Следствие было проведено с вопиющими, непростительными даже дилетантам, нарушениями. Воспитаннику советской школы Хамзину было трудно поверить, что так беспечно проведены следственные действия по убийству! Вот до чего довела вседозволенность! Нет уже того жесткого и неотвратимого спроса за судьбоносные ошибки. Так, пожурят, погрозят пальчиком, как набедокурившему недорослю… Эх!

Человек неторопливый, он проверял, пересчитывал, перемерял… Чтобы ошибочки не вышло. Чтобы даже опосредованный виновник понес наказание. А уж невинного — этого обязательно обелить, да еще и пылинки сдуть, чтобы пятнышка порочащего не осталось. Вот так!

Резюме оказалось катастрофой для целого десятка должностных лиц. Угодил под следствие обвиненный в убийстве участковый Сакин. Посмертно получил свое обвинение майор Мишин. Был изгнан из органов Харисов — без надежд на пенсию и с «волчьим билетом». Его брата — чиновника уволили за служебное несоответствие. Добралась было рука и до чистюли-министра. Но повестка в прокуратуру обострила диабет. И вместо прокурора им временно занимался врач.

Следствие это вызвало большой ажиотаж в обществе. Люди ликовали: наконец наступил предел беззаконию. Наконец стали наказывать и неприкасаемых! Ликовал народ, радовался, думая, что это новая волна. Что коренным образом изменилась ситуация.

Эх, наивные! Никакого изменения. Это так, одноактный балет. Разовый шприц. И не изменилась ситуация. Просто Эльдар сказал.

— Фауст, ты срочно нужен! — Венер был очень встревожен, даже паниковал.

Павел вылетел в Казань. Теперь они встретились конспиративно. За весь вечер безудержный весельчак Венер даже не улыбнулся.