Чтение онлайн

Так обстояли дела, когда я получила приглашение поехать в Карлсруэ, в гости к школьной подруге, которую обожала. Бабетта горячо поддерживала идею. Сама я не хотела покидать родной дом, поскольку всегда стеснялась новых людей, но очень любила Софи Рупрехт. Вопрос решился только после того, как отец и Фриц навели справки о положении и укладе семейства Рупрехт. Они выяснили, что отец семейства занимал невысокое положение при дворе герцога, но скончался, оставив вдову, благородную даму, и двух дочерей, старшей из которых была моя подруга Софи. Мадам Рупрехт не обладала богатством, но отличалась крайней респектабельностью и даже аристократизмом. Узнав подробности, отец не стал противиться поездке. Бабетта всячески поддерживала идею, и даже мой дорогой Фриц высказался одобрительно. Против выступали только двое: Кетхен и Карл. Именно недовольство Карла убедило меня отправиться в путь. Я могла бы отказаться от поездки, однако, когда он осмелился спросить, какой смысл шляться по чужим людям, о которых ничего не известно, уступила обстоятельствам: подчинилась призывам Софи и напору Бабетты. Помню, как раздражалась, когда Бабетта инспектировала мой гардероб и заявляла, какое из платьев слишком старомодно, а какое чересчур обыденно для визита к благородной даме. Больше того, она позволила себе распоряжаться деньгами, которые отец дал мне на покупку необходимых вещей. И все-таки я ругала себя, потому что все вокруг считали ее очень доброй, да и сама она хотела сделать как лучше.

И вот наконец я покинула мельницу на берегу реки Неккар. Поездка заняла весь день, и Фриц проводил меня до самого Карлсруэ. Рупрехты жили на третьем этаже дома неподалеку от одной из главных улиц, в тесном дворе, куда мы попали через дверь в стене. Помню, какими тесными показались комнаты после обширного пространства мельницы, и все-таки здесь царил дух величия, совершенно новый для меня и, несмотря на обветшалость, доставлявший удовольствие. Мадам Рупрехт сразу показалась мне слишком чопорной – мы так с ней и не сблизились, а вот Софи оставалась точно такой же, как в школе: доброй, открытой, возможно, лишь слегка суетилась и спешила выразить свое расположение. Младшая сестра держалась особняком, что вполне устраивало нас в бурном возобновлении прежней дружбы. Главная цель мадам Рупрехт заключалась в сохранении положения в обществе. Поскольку после кончины супруга средства существенно сократились, в жизни семьи было значительно меньше удобств, чем внешнего благополучия. В то же время в доме моего отца все обстояло как раз наоборот. Полагаю, мой приезд не слишком порадовал хозяйку, поскольку появился лишний рот, но Софи целый год упрашивала матушку меня пригласить. А однажды согласившись, мадам Рупрехт в силу благородного воспитания уже не могла отказать в гостеприимстве.

Жизнь в Карлсруэ резко отличалась от домашней: ложились спать и вставали здесь позже, кофе по утрам пили слабый, суп ели жидкий, жаркое подавали реже, соусы предпочитали не такие острые, по вечерам обязательно выезжали в свет. Я не находила эти визиты особенно приятными. Способное немного развеять скуку рукоделие в гостиных принято не было. Мы просто сидели кружком, обсуждали новости и передавали сплетни. Время от времени беседу прерывал кто-нибудь из джентльменов, стоявших в компании возле двери и активно поддерживавших собственный разговор. Со шляпой под мышкой он на цыпочках проходил по комнате, останавливался перед дамой, к которой хотел обратиться, ставил ноги в первую танцевальную позицию и низко кланялся. Впервые увидев такие манеры, я не сдержала улыбки, но наутро мадам Рупрехт сурово меня отчитала, заявив, что, конечно, в деревне не видели ни придворных манер, ни французского обхождения, только это не повод над ними насмехаться. Конечно, больше я ни разу не позволила себе улыбнуться в обществе. Поездка в Карлсруэ состоялась в 1789 году – как раз в то время, когда все обсуждали события в Париже, – и все-таки в Карлсруэ французская мода вызывала более острый интерес, чем французская политика. Мадам Рупрехт особенно высоко ценила французов, чем также значительно отличалась от царивших у нас дома настроений. Фриц с трудом переносил упоминание любого французского имени. Больше того, мне едва не запретили ехать в гости на том основании, что матушка Софи предпочитала называться по-французски – мадам, а не по-немецки – фрау.

Одним подобным тоскливым вечером я сидела рядом с Софи, мечтая, когда же наконец подадут ужин и можно будет поехать домой, чтобы спокойно поговорить. Дело в том, что правила этикета мадам Рупрехт строжайше запрещали любые, кроме самых необходимых, беседы в обществе между членами одной семьи. Честно говоря, я с трудом подавляла зевоту, когда в гостиную вошли два джентльмена, один из которых явно был новичком в этом обществе, судя по тому, как официально и торжественно хозяин подвел его к хозяйке и представил. Я подумала, что в жизни не видела господина столь же привлекательного и элегантного. Волосы, конечно, скрывала пудра, однако цвет лица подсказывал, что они светлые. Черты лица отличались дамской деликатностью и подчеркивались двумя маленькими мушками, как в то время называли накладки: одна находилась возле левого угла рта, а вторая как будто удлиняла правый глаз. Одет он был в синий с серебром сюртук. Я настолько погрузилась в восхищенное созерцание, что, когда хозяйка представила его мне, удивилась так, как будто со мной вступил в беседу сам архангел Гавриил. Она назвала господина месье де ла Турелем, и тот обратился ко мне по-французски, но я не решилась ответить на том же языке, хоть и прекрасно все поняла. Ему пришлось перейти на немецкий, но слова он произносил с легкой шепелявостью, которая показалась мне очаровательной. Однако еще до конца вечера изящество и женственность манер меня утомили, как и преувеличенные комплименты, то и дело заставлявшие окружающих поворачиваться и смотреть в мою сторону. Неприятно поразило то, что все раздражавшее меня чрезвычайно радовало мадам Рупрехт. Ей хотелось, чтобы мы с Софи произвели сенсацию. Конечно, она предпочла бы, чтобы успехом пользовалась дочь, но и подруга тоже вполне годилась. Перед уходом я услышала, как мадам Рупрехт и месье де ла Турель обмениваются любезностями, и поняла, что на следующий день французский джентльмен намерен нанести нам визит. Не знаю, обрадовалась я или испугалась, потому что весь вечер балансировала на ходулях хороших манер, и все же почувствовала себя польщенной, когда мадам Рупрехт сказала, что пригласила месье, потому что он проявил интерес к моей персоне, и еще больше обрадовалась бескорыстному восторгу Софи, но при всем этом на следующий день обе с трудом удержали меня в гостиной, когда снизу донесся знакомый голос с характерным акцентом. Меня заставили надеть воскресное платье, да и сами нарядились как для приема.

Когда гость удалился, хозяйка поздравила меня с успехом, ибо едва ли говорил с кем-нибудь еще помимо нескольких самых необходимых фраз, сам попросил разрешения прийти вечером и принести ноты модной в Париже новой песни. Мадам Рупрехт все утро отсутствовала, чтобы, как она объявила, собрать сведения о месье де ла Туреле. Выяснилось, что он помещик: владеет небольшим шато в Вогезских горах, а также землей, но помимо этого обладает значительным дополнительным доходом. Таким образом, она пришла к выводу, что джентльмен для меня блестящая партия. Судя по всему, хозяйка даже мысли не допускала о моем отказе, равно как не оставила бы выбора Софи, окажись он старым и безобразным, а не молодым красавцем. Не знаю, полюбила я его или нет: столько времени, воды и событий утекло с тех пор, что ясность воспоминаний померкла. Он же выглядел настолько преданным, что едва ли не пугал проявлениями чувства. К тому же сумел очаровать всех вокруг настолько, что мне постоянно твердили, что это самый лучший из мужчин, а я – самая счастливая из девушек. И все же рядом с ним я никогда не чувствовала себя легко и естественно, а после его ухода всегда испытывала облегчение, хотя и скучала, когда он не появлялся. Чтобы ухаживать за мной, месье де ла Турель даже продлил свое пребывание в доме друга, у которого гостил в Карлсруэ. Баловал подарками, которые я не хотела брать, хотя мадам Рупрехт называла меня за это жеманницей и кокеткой. Это были большей частью старинные ювелирные изделия, очевидно, принадлежавшие его семье. Принимая их, я невольно укрепляла ту паутину, которая плелась не столько по моему желанию и согласию, сколько в силу обстоятельств.

В те дни мы не писали писем так часто, как теперь, и упоминать о новом знакомом в редких посланиях домой мне совсем не хотелось. Наконец мадам Рупрехт призналась, что сообщила моему отцу о той замечательной победе, которую мне удалось одержать, и попросила его присутствовать на помолвке. Я вздрогнула от изумления, не подозревая, что дело зашло настолько далеко, но когда она строго, обиженно осведомилась, чего я добивалась своим поведением, если не собиралась выходить замуж за месье де ла Туреля – ибо принимала его самого, его подарки и прочие знаки внимания, не проявляя ни недовольства, ни неприязни (действительно, это так, но и замуж выходить не хотела, по крайней мере так скоро), – что мне не осталось ничего иного, кроме как опустить голову и молча покориться единственному пути, если не хотела на всю жизнь прослыть бессердечной расчетливой кокеткой.

В моей помолвке вдали от дома существовала одна трудность, которую, как я потом узнала, невестка устранила. Отец и особенно Фриц хотели, чтобы я вернулась на мельницу, здесь обручилась и отсюда отправилась под венец, но мадам Рупрехт, Софи и месье де ла Турель придерживались противоположного мнения. Бабетта же стремилась избежать суеты на мельнице, а также, думаю, неминуемого сравнения моего блестящего брака с ее собственным, поэтому отец и Фриц приехали на помолвку, чтобы провести в гостинице в Карлсруэ две недели до свадьбы. Месье де ла Турель предупредил меня, что дела заставляют его провести время между двумя событиями в отъезде. Я обрадовалась, так как подозревала, что жених не ценит отца и брата в той степени, в какой мне бы хотелось. Впрочем, держался он очень вежливо, постоянно пускал в ход те подчеркнуто изящные манеры, которые уже оставил в обращении со мной, и не переставал осыпать комплиментами всех, начиная с мадам Рупрехт и моего отца и заканчивая маленькой Альвиной – сестрой Софи, но все же посмеивался над той старинной церковной церемонией, на которой настаивал отец. Думаю также, что Фриц принимал комплименты как насмешку, поскольку замечала, что и слова, и манеры будущего мужа раздражают брата. Тем не менее все финансовые вопросы жених решил более чем щедро, чем вполне удовлетворил и даже удивил отца. Даже Фриц вскинул брови и присвистнул. И только я ни на что не обращала внимания, пребывая в недоумении, растерянности и едва ли не в отчаянии, и чувствовала себя так, как будто по собственной слабости и нерешительности угодила в сети и теперь не знала, как из них выбраться. В течение двух недель между помолвкой и свадьбой старалась больше времени проводить с родственниками, чего не было прежде. После постоянного напряжения, в котором приходилось жить, даже их с детства знакомые голоса и привычные манеры доставляли радость и облегчение. Рядом с ними можно было говорить и поступать так, как заблагорассудится, не боясь получить выговор от мадам Рупрехт или деликатный, завуалированный под комплимент упрек от месье де ла Туреля. Однажды в разговоре с отцом я призналась, что не хочу выходить замуж, что лучше вернусь в родной дом, на любимую старинную мельницу, но он воспринял мои слова как нарушение долга столь же грубое, как если бы я совершила клятвопреступление; словно после помолвки будущий муж получил на меня все права. И все же отец задал несколько торжественных вопросов, ответы на которые не принесли мне добра.

– Тебе известно о каких-то поступках этого человека, которые отвели бы от брака Божье благословение? Испытываешь ли ты к нему неприязнь или даже отвращение?

Что же я могла на это ответить? Разве что пробормотать, что, кажется, не люблю его так, как полагается будущей жене. А мой бедный старый отец увидел в моих словах лишь каприз глупой девчонки, которая не знает, чего хочет, но зашла слишком далеко, чтобы отступать.

Свадьба состоялась в придворной капелле – привилегия, которой мадам Рупрехт добивалась с бесконечной настойчивостью и которая должна была принести нам счастье как в момент венчания, так и в последующих воспоминаниях.

Мы стали мужем и женой. После двух дней торжеств в Карлсруэ в кругу великосветских друзей я навсегда попрощалась со своим добрым отцом и попросила мужа отправиться в его старинный замок в Вогезских горах через Гейдельберг, однако под мягкой, почти женственной внешностью и изысканными манерами встретила такое упрямство, к какому вовсе не была готова. Первая же просьба была отклонена столь решительно, что настаивать я не отважилась.

– Отныне, Анна, – заявил супруг, – тебе предстоит вращаться в иных жизненных сферах. Хотя, возможно, время от времени удастся проявлять симпатию к родственникам, все же активное общение станет нежелательным. Позволить его я не могу.

После столь строгого выговора я даже боялась просить отца и Фрица навестить меня, но печаль расставания перевесила благоразумие, и я все же осмелилась пригласить родственников приехать как можно скорее. Только ничего не вышло: поговорили о делах, о другой жизни, о том, что теперь я француженка, а напоследок отец благословил меня и сказал:

– Если, дочка, избави бог, почувствуешь себя несчастной, знай, что родной дом всегда для тебя открыт.

Мне захотелось закричать в ответ: «О, отец, тогда забери меня домой прямо сейчас!» – но в этот момент рядом возник супруг, взглянул презрительно, взял за руку и, плачущую, увел, заметив, что если прощание необходимо, то лучше, чтобы оно было коротким.

К шато в Вогезских горах мы добирались два дня: дороги оказались плохими, а маршрут сложным. В пути муж держался необыкновенно любезно, как будто пытался сгладить все более ощутимую пропасть между прошлой и будущей жизнью. Только теперь я начала в полной мере понимать, что такое брак, и, боюсь, оказалась не самой жизнерадостной спутницей в долгом утомительном путешествии. В конце концов ревность к отцу и брату до такой степени завладела душой месье де ла Туреля, что он стал открыто проявлять недовольство, и сердце мое едва не разорвалось от одиночества. В итоге в замок Ла-Рош мы прибыли далеко не в самом жизнерадостном настроении, и я подумала, что из-за несчастья он показался мне таким неприглядным. С одной стороны шато выглядело совсем новым зданием, поспешно возведенным с какой-то конкретной целью: вокруг не было ни деревьев, ни кустов, лишь валялись остатки использованных для строительства камней и прочего мусора, которые уже успели заселить сорняки и лишайники, но с другой стороны возвышались давшие месту название огромные скалы, к которым, словно естественное продолжение, прилепился старинный, построенный много веков назад замок.