Чтение онлайн

В заключительном разделе данной работы хотелось бы выделить три относительно независимых (что вовсе не означает не связанных) комплекса проблем, которые в последующем могут оказаться препятствиями или по крайней мере лимитирующими факторами для постепенного перехода сербского общества к демократии.

Этот фактор очень противоречив, и в своем маргинальном варианте мог бы послужить «доказательством» (а при необходимости и алиби) тезиса, что в Сербии демократия не приживется, так как эти народ и территория исторически и «генетически» обречены на вечное возвращение к истокам, то есть к вариациям архаичных общественных структур и авторитарного политического порядка. Хотя у такого рода представлений было достаточное количество апологетов, особенно в 1990-е гг. [164] , все же они представляют собой импульсивное теоретическое выражение политической предвзятости, неприемлемое как в своем эпистемологическом («метафизический» и ad hoc характер не подвергаемых проверке обобщений), так и в эмпирическом (трудности объяснения несомненно модернизационных процессов в сербском обществе за последние два века, которые надо либо фактически опровергнуть, либо свести к минимуму) и концептуальном аспекте (сильные структурно-детерминистские импликации, несовместимые с индивидуалистическими предпосылками теории действия М. Вебера и здравыми интуициями). Несмотря на то, что исторические и политические деятели не вполне независимы в своих поступках и решениях, во всяком случае не настолько, как это предполагается в статье Д. Павловича, а также в других подобных работах, сфокусированных на личности и деятельности Слободана Милошевича, все же они не являются безвольными марионетками на нитях структурных, культурно-исторических и (или) экономических детерминатив. Иными словами, хотя мы, разумеется, живем не в безвоздушном пространстве по-сартровски понимаемой свободы или в мире, где всем правит «воля и представление» актера, все же предположение, что отдельные личности в определенных обстоятельствах и в определенной мере наделены способностью к преодолению своих психологических, социальных, культурных и экономических детерминатив, является важным элементом нашей человеческой сущности, а также нашей ответственности. Поэтому ссылки на факты из далекого и недавнего прошлого, на некоторые традиционные константы сербской политической жизни следует воспринимать исключительно как потенциальные трудности и реальные препятствия демократическому преобразованию общества, но ни в коем случае не как оправдание неудачи или отказа от этого начинания.

Демонстрация в Белграде. 5 октября 2000 года

Прежде всего стоит отметить, что славная сербская «октябрьская» «либеральная» (контр)революция не была «бархатной» и мирной. То, что октябрьские события, вопреки многим прогнозам, не переросли во всеобщую резню и гражданскую войну, можно объяснить по-разному, начиная с 1) массовой и общенациональной природы протеста; затем, 2) благодаря хорошей организации и координации мятежа против Милошевича с акцентом на «менеджмент» ДОС, а также европейско-американскую политическую и финансовую поддержку; 3) рассудительности, нерешительности и (или) коррумпированности внутри правящего режима; и заканчивая 4) заметным отрывом от реальности и психической усталостью самого Милошевича; 5) неудачным выбором кадров, разладом, растерянностью и подавленностью в рядах его окружения (не стоит подробно останавливаться на этом, однако, по нашему мнению, каждый из вышеперечисленных факторов сыграл свою роль в развитии драматических событий осенью 2000 г.). Между тем бескровность и ненасильственность суть не одно и то же, остается фактом, что смена власти в Сербии произошла не мирным путем, хотя, может быть, никогда еще мы не были так близки к этому. Конечно, события 5 октября можно рассматривать как доказательство известного прогресса [165] , однако это лишь усиливает сожаление о пропущенном историческом шансе.

Возможно, разоренная скупщина, дотла сгоревшее здание государственного телевидения отнюдь не единичные случаи физического насилия над представителями режима (Драголюб Миланович [166] , Буба Морина, Татьяна Ленард [167] и ряд не зафиксированных СМИ инцидентов на периферии), «кризисные штабы», множество случаев разграбления недвижимости и имущества СПС по всей Сербии – невысокая плата за более чем десять (по некоторым мнениям, пятьдесят) лет лжи, манипуляций и репрессий. Однако и эти размеры «революционного насилия», хоть относительно небольшие по сравнению с тем, что имело место во время переворотов в 1903 и 1945 гг. (причем второй был гораздо более жестоким и глубинным как в отношении репрессий, так и смены общественно-политической структуры), могут стать препятствием истинной, постоянно откладываемой демократизации сербской политической жизни. И это не пустые слова, а реальная политико-психологическая проблема, в существование которой легко будет поверить, если не сегодня завтра перед той же самой скупщиной с бульдозерами и прочей техникой соберутся тысячи недовольных работников Колубары и Раковицы, уволенных с приватизированных и ликвидированных предприятий, во главе с местными хулиганами, разжалованными сотрудниками спецслужб и представителями security недовольной части политико-деловой элиты. Но даже если этого и не произойдет вообще или произойдет не в столь стихийной и крайней форме (если новая власть сможет искусно сочетать политический кнут с экономическим пряником), огненная лава, бурлящая где-то в глубинах коллективной памяти и готовая прорваться наружу, ставит под сомнение возможность установления парламентской демократии, господства права и государственного авторитета.

Если на секунду оставить в стороне глобализационные процессы и их воздействие на классическое понимание государства, демократии и суверенности, то нет сомнения, что государство, современное национальное государство, в течение последних двух веков, помимо всего прочего, было основным СМИ и тем, кто реализовывал демократическо-гуманистические тенденции и прогресс. В противоположность этому, на территории Сербии государство слишком долго (и, разумеется, небезосновательно) воспринималось как нечто иррациональное, опасное и недосягаемое, чего нужно сторониться или, при удачном стечении обстоятельств, тянуть с него и обворовывать, не задумываясь. Чаще всего чужая, обычно отчужденная и недемократическая государственная власть сформировала у балканских народов особую гайдуцкую ментальность (лишенную истинного чувства коллективизма, однако неизмеримо далекую и от европейского индивидуализма), чьи славные и воспетые черты есть не что иное, как оборотная сторона столь часто хулимой психологии райетина (члена райи – феодально зависимого от Турции даннического населения югославянских земель. – Прим. переводчика). Обладатель такой ментальности склонен покорно служить власти и ее представителям, чтобы однажды обрушить на них всю мощь своего подавляемого гнева и затаенной агрессивности.

Бесспорно, в октябрьских событиях в Сербии в известной мере присутствовал элемент кметского бунта с оргиастическим выплеском долго копившегося страха и унижения. Во всяком случае этот элемент был значительно ярче, чем в предыдущих более или менее гражданских протестах 1990-х гг., но, в противоположность расхожему мнению, мы считаем, что не здесь надо искать основную причину успеха совершенного переворота. Независимо от того, был или не был фольклорно-бунтарский элемент решающим фактором в событиях 5 октября (нам кажется, что не был), он мог легко стать ключевым фактором неудачи демократических реформ, бывших целью переворота. Ослабленное государство, не имеющее авторитета и сил для защиты своих институтов, имущества и граждан (такова нынешняя Сербия), никому не внушает доверия и не может быть гарантом демократического правопорядка. В то же время его не захотят и не смогут обеспечить ни полумафиозно-клиентурные ассоциации сербских «хозяйственников» и политиков, ни их зарубежные «партнеры».

Помимо худого наследия потенциальным препятствием для успешной демократизации Сербии служит (что на первый взгляд неожиданно) международная ситуация. Прежде всего имеется в виду положение в непосредственном сербском окружении, а также некоторые амбивалентные тенденции в международных отношениях, мало связанные с сутью демократии. Что касается первого, то здесь все более или менее ясно. Сербия окружена обществами и народами со схожей социальной и психологической структурой, с тем же (или худшим) культурно-традиционалистским кодом. В основном это «запоздалые нации» с ипотекой отсроченной модернизации и многовековой чужой властью, с мириадами внутренних конфликтов, экономических проблем и невыясненных отношений с соседями. Балканские страны (хотя на сегодняшний день формально обладающие демократическим общественным устройством) вряд ли могут служить образцом и стимулом друг для друга на пути демократического развития, зато обладают достаточным количеством примеров авторитаризма, несоблюдения или карикатурного применения демократических процедур.

Демократия на этой территории еще более искусственное явление, чем даже недавний деспотический социализм – нечто с неглубокими корнями, идолопоклонническое, обеспечивающее поступление кредитов МВФ и радушный прием в Белом доме, но до чего мало кому по-настоящему есть дело. Да и может ли быть иначе, если весь кадровый состав нынешней политико-интеллектуальной элиты этих стран (власть, оппозиция и независимая интеллигенция) вышел из рядов бывших коммунистических партий, функционировавших по единой идеологической матрице, которая, помимо всего прочего, включала и особое, неформальное и нелиберальное понятие свободы и демократии, абсолютно и решительно противоположное господствующим ныне демократическим принципам. Не отрицая возможность индивидуальной перемены взглядов («от Савла к Павлу»), массовая и практически всеобщая метаморфоза всей элиты выглядит неубедительно, комично и несколько отталкивающе. Неважно, был ли в силе идеологический кетман [168] тогда, теперь или и тогда, и теперь, но более чем ясно, что подобный интеллектуально-политический облик общественной элиты в Сербии с ее неблагоприятной культурной базой, рассмотренной выше, – дела обстоят таким же образом и в окрестных странах – не мог стать плодородной почвой для настоящей, глубокой демократизации сербского общества.

С другой стороны, вопреки всеобщим чаяниям, маловероятно, чтобы желаемые демократические импульсы поступили извне в количестве, достаточном, чтобы компенсировать внутренние препятствия и слабости. Если и в дальнейшем мировое сообщество, особенно та его часть, которая считается демократическим образцом для всей планеты, будет принимать слишком активное участие в политической жизни Балканского региона, то следует задуматься, какие за этим в действительности стоят мотивы: озабоченность проблемами истинной демократизации региона или нечто другое, более приземленное и относящееся к области реальной политики.

Если вдуматься, то видно, что после падения Берлинской стены, распада СССР и кувейтского кризиса наблюдается тенденция к усилению прагматизма политики, прежде всего американской, что влечет за собой явную инструментализацию демократического словаря. Многие, разумеется, возразят, что так было всегда, а кто-то, возможно, не захочет признать злободневности этой проблемы (в зависимости от подразумеваемой при этом степени инструментализации и те и другие могут оказаться правы), но похоже, что в политике единственной оставшейся сверхсилы нарушается то тончайшее равновесие между «реализмом» и «идеализмом», «изоляционизмом» и «интервенцией», «политической принципиальностью» и «политическим прагматизмом», которое способствовало окончательному американскому триумфу в «третьей мировой войне». Возможно, как следствие этого триумфа, в течение последнего десятилетия ХХ века очевидно проявились упрощенные (и односторонние) трактовки свободы, демократии, прав человека и других категорий, относящихся к системе ценностей, «атлантических» по происхождению и универсальных по интенции, – как достаточно узко понимаемой концепции американского национального интереса, каковой подход усваивают и международные организации (ООН, НАТО, ОБСЕ, МВФ), где США занимают главенствующую позицию.

Отразится ли это идеологическое, имперское редуцирование демократических принципов на самих западных обществах и каким образом – вопрос открытый. Однако несомненно его негативное влияние на курс и качество демократического вмешательства в дела Юго-Восточной Европы, где демократические традиции еще непрочны, а институции слишком хрупки. В конкретном случае Сербии принятие либерально-демократического инструментария, особенно ныне господствующего, носящего «глобалистский» и американский оттенок, будет дополнительно осложнено и помечено клеймом натовских бомбардировок, а также неизжитым ощущением «американской поддержки всех сербских врагов» (для окончательного вытеснения этого чувства потребуется много усилий, терпения и разума обеих сторон). Помимо этого основное опасение заключается в том, что «прагматичный» зарубежный политико-предпринимательский фактор найдет общий язык с аналогичным балканским (хотя еще карикатурным и экстремальным) и закроет глаза на местные недемократические проявления (связи с криминальными структурами, контроль над СМИ, нарушение законов и, может быть, даже фальсификация выборов), поскольку взамен будут предложены, например, незамедлительная выдача обвиняемых Гаагскому трибуналу, ускоренные и «аутсайдерские» приватизации, быстрое признание независимости Косова и т. п.

По многим причинам современная Сербия вряд ли может рассчитывать на то внимание и на ту финансовую и институциональную благосклонность, каковыми пользовались (оккупированная) Западная Германия и Югославия Тито в десятилетия после Второй мировой войны. Поэтому, невзирая на преобладающую риторику и завышенные ожидания от «иностранной помощи», экономическая, политическая и моральная консолидация сербского общества должна осуществляться с опорой на собственные (небольшие, но все же не несуществующие) материальные и духовные ценности.