Чтение онлайн

Мичманы столпились у одной из карронад квартердека, напротив трапа, где была установлена решётка. Рядом, но разделённые годами и опытом, уже собрались уорент-офицеры. Основа любого военного корабля: ни один корабль не смог бы ходить, сражаться и даже выжить без них. Тобиас Джулиан, будучи штурманом, хорошо знал их за долгие месяцы, прошедшие с момента ввода «Онварда в строй». Теперь на их лицах он видел смирение, даже нетерпение, как и следовало ожидать от людей, повидавших почти все стороны жизни моряка.

Со своего места Джулиан слышал изредка доносившийся скрип штурвала, за которым следили вахтенные, и мысленно видел рулевого — хорошего человека, не из тех, кто позволяет своему вниманию отвлекаться от компаса.

Он посмотрел на решётку, почувствовал, как во рту пересохло, и взглянул на гардемаринов. Молодёжь, полная надежд. Теперь они смотрели на него. Это воспоминание должно было умереть, как и многие другие. Но в такие моменты…

Более двадцати лет назад. Он был так же молод, как матрос у штурвала. Некоторые из старичков всё ещё вспоминали о Великом мятеже во флоте в Море и Спитхеде. Франция была готова к вторжению, и ужас гильотины и страх революции были суровыми и совершенно реальными.

В конце концов разум восторжествовал, и обе фракции, как на квартердеке, так и на баке, признали свою вину. Джулиан вспомнил одного капитана, который приказал высечь человека за то, что тот не спешило выполнять приказ: он утверждал, что проявил неуважение к офицеру. И были другие… возможно, всегда были другие… которые обращались с притесняемым как с отбросом, даже если его физически вырывали из объятий семьи или возлюбленной и тащили на борт.

Одного мятежника приговорили к четырёмстам ударам плетью и прогнали по флоту. Джулиан теперь это видел.

Послушайте. Шествие лодок, экипажи которых состояли из свидетелей с каждого судна, стоявшего в тот день на якоре, останавливалось у каждого судна, пока часть наказания отбывалась рядом.

Четыреста ударов плетью. Как эта тварь могла выжить? Какое-то движение заставило его повернуть голову, и он увидел, что один из гардемаринов присел за карронадой. Самый младший, которого вечно тошнило. Он слышал, как они шутили на эту тему. Даже если корабль стоял в сухом доке! Мальчик рядом с ним наклонился и положил руку на вздымающееся плечо мальчика. Это был Нейпир, тот, кто пережил «Смелость». Поддержанный капитаном. Как-то это было прилично…

«Внимание на верхней палубе!»

Словно небольшой парад. Роулатт, главный старшина, и капрал корабля, между которыми шатался заключённый. Два боцмана, один из которых нес красноречивый красный суконный мешок, в котором лежал кот. И наконец, Мюррей, хирург, следил, чтобы заключённый не потерял сознание.

Хирурги, должно быть, были глухими и слепыми в тот ужасный день.

Высоко над ними кто-то крикнул: марсовому нужна помощь от товарища. Никто не поднял глаз.

Адам Болито подошёл к поручню квартердека, его пальто от жары отяжелело и уже липло к плечам. Неужели он никогда не станет чёрствым к требованиям и сомнениям? Он уже не тот молодой и часто неуверенный в себе командир своего первого корабля, тот, которого он вызвал у Ловенны во время их последней прогулки по набережной в Фалмуте. Поверила бы она ему, если бы увидела его сейчас? Винсент отчитывался, но стоял спиной к солнцу, его лицо было в тени, и его невозможно было прочитать.

Адам окинул взглядом весь корабль, обратил взоры на запрокинутые лица и фигуры в саванах, силуэты которых вырисовывались на фоне моря и неба. Некоторые из них были ещё незнакомы, другие же возникали из небытия, обладая именами и голосами, словно живая сила.

Он впервые взглянул на заключенного.

«Джон Диммок, вас обвиняют в халатности, в том, что вы уснули на дежурстве. Голос его был хриплым, и он хотел откашляться. Некоторые из молчаливых наблюдателей не смогли бы его услышать. … и в том, что вы проявили неуважение к вышестоящему офицеру».

Диммок пристально смотрел на него, глаза его покраснели, словно от сильного опьянения. Он тайком таскал ром у товарищей, несмотря на риск быть обнаруженным.

«Хочешь что-нибудь сказать?»

Диммок словно выпрямил спину. «Ничего!»

Мастер над оружием, схвативший его за запястье, прошипел: «Ничего, сэр!»

Адам слегка отступил назад и сказал: «Продолжай».

Он услышал, как кто-то позади него глубоко вздохнул. Это был Люк Джаго. Всегда один и тот же, всякий раз, когда он видел или слышал ритуал наказания. Джаго высекли по ошибке. Виновный офицер предстал перед военным трибуналом и с позором был уволен со службы, а Джаго получил письменные извинения от адмирала и сумму денег, равную годовому жалованью.

Но шрамы от кошки он унесет с собой в могилу.

«Захвачено, сэр!»

Адам чувствовал, как Устав войны давит ему на бок, на старый меч. Так Джаго хотел сказать ему. Поделился.

Он снял шляпу и понял, что остальные следуют его примеру. Диммока раздели до пояса и привязали к решётке. На правом плече у него красовалась какая-то татуировка, уже выцветшая и, вероятно, сделанная в гораздо более молодом возрасте, как это было принято у сухопутных солдат и новобранцев, в качестве акта бравады или после переизбытка рома. Впоследствии о ней обычно жалели.

Адам взял у Джаго «Статьи о войне» и развернул последнюю страницу: «Статья номер тридцать шесть». Он достаточно часто слышал её вслух и помнил, как впервые прочитал эти же слова.

«Все преступления, не караемые смертной казнью, совершённые любым лицом или лицами во флоте…» Он почувствовал, как палуба накренилась ещё круче, в ответ на шлепок паруса. Ветер стихал или слегка изменил направление из-за близости земли. Но голос его оставался ровным и неторопливым. «…наказываются в соответствии с законами и обычаями, применяемыми в подобных случаях на море». Он закрыл папку. «Дюжина ударов плетью».

Один из помощников боцмана вытащил кошку-девятихвостку из сумки и потряс ее так, что хвосты выпали, но его взгляд был прикован к капитану, а не к пленнику.

Адам снова надел шляпу.

«Исполняй свой долг».

Рука мужчины взмахнула во всю длину, и кот с тошнотворным треском ударил Диммока по голой спине.

«Один». Мастер над оружием начал отсчет, его голос был будничным.

Джаго наблюдал за странной, незнакомой ему морской птицей с тёмными крыльями, пролетевшей мимо фор-мачты, но чувствовал, как его взгляд неумолимо притягивается к трапу и фигуре, привязанной к решётке. Под заклинанием, неспособный сбежать, как и пленник.

Он чувствовал это, как в тот день: сила ударов выбивала дыхание из лёгких, тело не могло пошевелиться или уступить решётке. А потом эта боль. Ничто не могло в это поверить или описать.

"Два."

Вот уже хлынула кровь, сила удара плетью разрывала плоть, словно когтями зверя. Яго помнил, как кровь чуть не задушила его. Он прокусил губу или язык. Хирург остановил порку, чтобы осмотреть его, но лишь ненадолго, и пытка продолжилась. Он помнил собственное полубезумное чувство триумфа, когда последний удар пришелся по его израненному и почерневшему телу. Ненависть спасла его тогда и на бесчисленные дни после этого.