Чтение онлайн

— Успокойся. Он скоро с тобой поговорит.

Я сжимаю рукой дверной косяк, всё моё тело напрягается, готовясь к побегу при первом же возможном признаке того, что он как-то подставил меня.

— Что, чёрт подери, это значит? Он тебе перезвонит?

Белевич качает головой, пока у меня в голове неразбериха.

— Нет. Он уже здесь. В Праге. Ради тебя.

В ушах стучит, и волосы на затылке встают дыбом, пока я пытаюсь понять то, что он сказал.

Мой отец в Праге. Ради меня.

— Что? Зачем? Какого хрена он здесь?

Я отступаю, на секунду оторвав взгляд от Белевича, и осматриваю тихий коридор, словно боюсь, что из-за моей спины выйдет бугимен и утащит прочь.

Белевич встаёт со стула.

— Фёдоров сказал, что приехал посмотреть, как ты играешь на Гран-при. Я не видел его, иначе сказал бы тебе раньше. Но, как и у тебя, моё внимание было сосредоточено на игре, а не на толпе.

Он мог лгать мне. Всё это могло быть фигнёй. Он мог просто вызвать русских боевиков, чтобы убить меня и Голиафа, чтобы закончить работу, которую они начали в отеле.

Я стискиваю зубы и качаю головой.

— Я не верю тебе.

Белевич изучает моё лицо.

— На данный момент не имеет значения, доверяешь ты мне или нет. У меня нет неприязни к тебе или Форджу.

— Ты работаешь на моего отца? — задаю я вопрос.

Это единственное логическое объяснение. Иначе зачем ещё Белевичу помогать мне? Зачем ему его номер? Как ещё он мог узнать о Саммер? У него должны быть какие-то внутренние источники, которых он не раскрыл.

Прежде чем Белевич успевает ответить, по линолеуму скрипят ботинки, я резко оборачиваюсь и вижу в коридоре доктора Новотны. Я отпрыгиваю из дверного проёма в холл, не желая попасть в ловушку в комнате отдыха.

Она ничего не говорит о моих резких движениях, просто бросает любопытный взгляд на мою напряженную фигуру, а потом говорит:

— С твоим другом всё будет в порядке. Некоторое время ему нужно будет быть поосторожнее с плечом, и, хотя боль будет ещё беспокоить его, он поправится.

Я изучаю её лицо на предмет признаков того, что она лжёт — движение глаз, изменение положения головы, более тяжелое дыхание, необычное спокойствие — но я не вижу ни одного из них.

— Вы уверены? — спрашиваю я, по-прежнему не уверенная, хочу ли ей до конца поверить, потому что я ещё не видела, чтобы Голиаф вышел из процедурной.

— Да. Ему очень повезло. — Она смотрит на Белевича. — Теперь тебе нужно уйти. Всем вам.

— Мы пока не можем уйти, — отвечает Белевич, шагая к нам.

— Почему нет? — рявкает доктор Новотны.

— Потому что Григорий Фёдоров едет на встречу со своей давно потерянной дочерью.

Доктор Новотны замирает на несколько секунд, а потом поворачивает голову и смотрит на меня, распахнув глаза.

— Это Ульяна Фёдорова? — с раскрытым ртом она осматривает меня с головы до ног.

Имя звучит совершенно чуждо, когда я повторяю его в голове. Ульяна.

— Да, и я уверен, что он будет благодарен за помощь ей, — добавляет Белевич.

Кажется, она пришла в себя, стирая следы шока.

— Отлично. Я приберусь, но ты должен уехать как можно скорее. Не хочу привлекать к себе ещё больше внимания. В этом районе повсюду глаза. Неизвестно, сколько людей уже видели твою шикарную машину на улице, и кому они рассказали.

— Спасибо, Марина. Я твой должник.

— Верно. Надеюсь, ты проживёшь достаточно долго, чтобы расплатиться, Митрий.

После своего угрожающего заявления доктор Новотны уходит из комнаты, оставляя нас с Белевичем наедине… ждать приезда Григория Фёдорова.

Индия

Следующие десять минут, кажется, длятся вечность, но в итоге кто-то стучится в запертую заднюю дверь клиники.

В процедурной я делаю шаг к Голиафу, проверяющему экран своего телефона, а затем он суёт его в карман. Я продолжаю молиться, чтобы он сказал, что получил сообщение от Джерико, которого до сих пор не было. Голиаф немного пошатывается, когда поднимается на ноги с импровизированной повязкой, удерживающей его левую руку, но даже в его раненном состоянии его правая рука тянется к пистолету, заправленному в штаны. Здесь он мой единственный друг, и единственное, о чём я сожалею — что не могу остаться с ним наедине, чтобы мы могли обсудить наш план Б, если моё решение обернётся против нас.

Я продолжаю спрашивать себя — что бы сделал Джерико? Единственный ответ, который могу придумать — придерживаться Голиафа, как будто он моя последняя надежда на выживание, которой он вполне может быть.

Голос Белевича доносится из коридора, а более глубокий и грубый голос отвечает, как я полагаю, на русском. Почему я не выучила русский? Ой, погодите, точно, потому что не знала, что я русская.

Более глубокий голос должен принадлежать моему отцу. Или, по крайней мере, человеку, который называет себя моим отцом.

С того дня, как я поняла, что мы с Саммер навсегда остались одни, потому что наша мать не собиралась возвращаться за нами, я никогда в жизни не была так неуверена в том, что делать.

Подошвы туфель стучат по линолеуму, и я распрямляю плечи, словно готовлюсь к битве. Единственный выбор, который у меня есть — с высоко поднятой головой встретить судьбу, уготовленную моими же решениями.

Если они помогут вернуть Джерико ко мне домой — это всё, что имеет значение.

Я напоминаю себе в сотый раз за последние десять минут, что Джерико нравился мой отец достаточно, чтобы вести с ним дела, и я надеюсь, что связаться с этим человеком не было большой ошибкой. Джерико хотел бы, чтобы я оставалась в безопасности. А я хочу, чтобы за моей спиной была армия для его спасения. Если это то, что нужно, чтобы заполучить эту армию, пусть будет так.

Пока мы с Голиафом ждём в процедурной, я жалею, что мы не выбрали место с двумя дверями, чтобы спастись, если бы нужно было сбежать. Почему я не спланировала путь к отступлению? Почему он этого не сделал?

Прежде чем я могу ответить на этот вопрос, в дверях появляется мужчина.

Как только его взгляд останавливается на мне, его угловатое лицо смягчается настолько, что меняется с каменного и неприступного на лицо смертного человека.

— Ульяна. — Перекрещиваясь, как в церкви, он шепчет русское имя, о котором я не знала, что оно было моим. — Ты так похожа на свою мать. — Он прижимает ко рту огромный кулак и смотрит на меня со слезами на глазах.

Но его утверждение совершенно неверно.