Чтение онлайн

Меня передернуло. Жестокая судьба. Но справедливая. Она заслужила это наказание, за всё те смерти и горе, что принесла с собой.

— Я отправил её в Монастырь Тишины, на самые дальние границы Северных пустошей. Там за ней будут ухаживать монахини, но она никогда больше не увидит Цитадель. Неблагой Двор забыл её имя. С этого дня упоминание Королевы Аделины запрещено. Табу.

Он повернулся ко мне.

— Все кончено, Элара. Война окончена. Древо здорово, растет как на дрожжах. Мы победили.

— Победили, — эхом повторила я, чувствуя, как улыбка сама собой растягивает губы. — Значит, теперь мы можем… заняться делами? Например, оранжерею восстановить?

— Теперь я могу выполнить свою часть сделки, — перебил он.

Улыбка сползла с моего лица, как масло с горячего блина.

Валериус подошел к кровати, но не сел. Он встал надо мной, возвышаясь сверху. Его лицо было непроницаемым, но в глазах я видела ту самую муку, которая была там, когда он умирал у меня на руках.

— Какой сделки? — тихо спросила я, чувствуя, как внутри все холодеет.

— Той, которую мы заключили в самом начале. Год службы в обмен на свободу и богатство. Помнишь?

Он сунул руку в карман брюк и достал что-то.

Мешочек. Тяжелый, бархатный мешочек, звякнувший при движении. И свиток, перевязанный лентой с королевской печатью.

Он положил их на тумбочку рядом с кроватью.

— Здесь достаточно золота и драгоценных камней, чтобы купить небольшое королевство в мире людей, — сказал он, не глядя мне в глаза. — А это — охранная грамота. Она гарантирует тебе неприкосновенность и проход через любые границы. Мои лучшие стражи проводят тебя до Хоббитона.

* * *

Я смотрела на мешочек, выпученными от несправедливости глазами.

— Ты… ты выгоняешь меня?

— Я отпускаю тебя, — поправил он. Его голос дрогнул, но он тут же взял себя в руки. — Ты выполнила условия. Спасла Древо. Ты сделала больше, чем любая Садовница за тысячу лет. Ты свободна, Элара. Расчет окончен.

Я медленно села, сбрасывая одеяло. Гнев начал закипать в крови, булькать, как суп, вытесняя шок.

— Свободна? — я встала с кровати, игнорируя головокружение, и подошла к нему вплотную. Босиком. — После того, как мы смешали нашу магию? После того, как я вытащила тебя с того света, буквально за шкирку? После наших ночей проведённых под одним одеялом? Ты смеешь говорить мне о сделке? О деньгах?

— Именно поэтому! — рявкнул он, теряя самообладание.

Он схватил меня отчаянно за плечи, словно хотел удержать и оттолкнуть одновременно.

— Посмотри на себя, Элара! Посмотри на свои запястья! На синяки! Ты чуть не умерла три дня назад!

Его лицо исказилось от боли.

— Я — монстр, Элара. Живу в мире монстров. Моя мать была чудовищем, моя любовница убийцей, мой Двор — это яма со змеями. Я приношу тебе только боль. Да, признаюсь, я тоже эгоист. Хотел оставить тебя себе, привязать, но когда я увидел то копье… летящее в тебя…

Его голос сорвался на шепот.

— Я понял, что не имею права. Ты создана для солнца, спокойной семейной жизни, тепла. А я… я все еще воплощение Зимы. Я заморожу тебя. Сломаю. Может случиться так, что я не смогу защитить тебя от следующей угрозы.

Он отпустил меня и отступил на шаг, словно его прикосновение могло меня отравить.

— Забирай золото. Уезжай. Найди себе нормального человека. Аптекаря. Пекаря. Только не того стражника. Он предатель. Кого-то, кто будет дарить тебе цветы, а не заставлять сражаться с ними насмерть. Живи долго и счастливо, Элара. Пожалуйста. Ради меня.

Между нами повисла тишина.

Я смотрела на него. На самого могущественного мага Неблагого Двора. На мужчину, который одним взглядом мог заморозить океан…

И видела идиота.

Влюбленного, напуганного, благородного идиота!

Я медленно выдохнула. Подошла к тумбочке. Взяла тяжелый мешочек с золотом.

Валериус напрягся, его челюсти сжались так, что побелели желваки. Он ждал, что я уйду. Разрывал себе сердце, чтобы спасти меня. Мазохист.

Я взвесила мешочек в руке. Хороший вес.

А потом размахнулась и швырнула его в стену. Со всей дури.

Дзынь!

Рубины, алмазы и золото покатились по полу, сверкая в лучах весеннего солнца.

Валериус вздрогнул.

— Элара?..

— Ты закончил свою трагическую речь, Король? — спросила я ледяным тоном, которому позавидовала бы сама Снежная Королева. — Или у тебя есть еще какие-то глупости, которые ты хочешь высказать?

Я шагнула к нему, наступая на бесценные изумруды босыми ногами. Больно, зато выглядит эффектно!

— Ты думаешь, мне нужно твое золото? Думаешь, я прошла через ад, сражалась с пикси, с твоей матерью, с самим Древом ради зарплаты?

— Я думаю о твоей безопасности! — возразил он.

— К черту безопасность! — крикнула я. — Я была в безопасности в своей лавке! И знаешь что? Я была одинока и несчастна! Сушила траву и ждала старости!

Я подошла к нему вплотную и ткнула пальцем в его твердую грудь, прямо в то место, где билось его сердце.

— Ты назвал меня Хозяйкой Сада. Ты сказал, что я — твое сердце. А теперь ты хочешь вырвать это сердце и выкинуть его за порог, как старый башмак, потому что тебе страшно?

— Да, мне страшно! — он перехватил мою руку, прижимая её к своей груди. — Я боюсь потерять тебя больше, чем смерти! Я не переживу этого!

— Тогда не теряй меня! — я вырвала руку и схватила его за шею, притягивая вниз. — Держи меня! Борись за меня! Будь мужчиной, черт побери, а не ледяной статуей!

Я заставила его смотреть мне в глаза.

— Ты не Зима, Валериус. Уже нет. Посмотри вокруг. Лед тает. Твоя кожа теплая. Ты изменился. Мы изменились. Ты говоришь, что этот мир опасен? Прекрасно. Я люблю опасность. Я умею делать яды, умею управлять корнями, и я только что победила древнюю Королеву. Я не дева в беде, которую нужно спасать и заворачивать в вату. Я твой друг!

Валериус смотрел на меня, и в его глазах надежда боролась с отчаянием.

— Ты можешь пожалеть об этом, — прошептал он. — Через год. Через десять лет. Ты возненавидишь этот холод.

— У меня есть рецепт от холода, — я положила ладони ему на щеки, притягивая его лицо к своему. — Ты. И печка. И шерстяные носки.

Я видела, как рушатся его последние барьеры. Как уходит страх, уступая место той самой темной, собственнической страсти, которую я полюбила.

— Ты невыносима, — выдохнул он. — Упрямая, безрассудная, невозможная женщина!