Сердце Рароха
Шрифт:
Не успел он договорить, как Вышата, забыв о недавнем смирении и о спутанных руках, кинулся на соперника. В воздухе запахло сражением, Мирка в углу взвизгнула…
Весняна развела руки и громко приказала:
— Хватит, вы оба! Или Похвиста напущу, а он у меня таков, что возок умчит прямо в небо!
В подтверждение ее слов возок точно бы вздохнул — подул холодный, совсем не по месяцу, ветер.
Вышата и Гуляй так и замерли, навалившись друг на друга. Первым опомнился и выдрался из ослабшей хватки соперника Гуляй.
— Быть не может. Девка-баженянка? Да провалиться мне сию же минуту под землю на три сажени…
Вышата же просто качал головой и моргал.
— И что, две головы у меня, что ли? — теперь разозлилась Весняна. — Да, баженянка. То ли боги шутку сшутили, то ли впереди конец света. Но знайте одно — буянить тут я вам не позволю! Сестры мои и так навидались в жизни лиха, а вы лучше думайте о том, как верховного жреца уговорить смягчить ваше наказание!
— Точно конец света, — убежденно сказал Гуляй. — Раз девка силу взяла. Лучше убей меня, боярич, а то страшно мне.
— Хрен тебе, а не смерть, — фыркнул Вышата и снова отодвинулся от наглеца. — Я еще посмотрю, как тебя заставят у рудничного колеса трудиться, шельма рыжая. А Студенику тебе как ушей своих не видать.
— А тебе…
И вот тут Весняна не выдержала и застучала в стенку, повышая голос:
— Путята! Э-эй, неси сюда кляпы, надо кое-кому рты заткнуть болтливые!
А тот и рад стараться — сделал все на совесть, да быстрехонько.
Возок трюхал далее. Надежно заткнутые парни сосредоточились на одном — как измыслить должную месть этой чернявой девке, взявшей над ними верх.
Миряна в углу молилась всем светлым богам, чтобы доехать наконец до князя и стать простой, но нужной служанкой. А там, может, попадется добрый молодец и уведет в свой богатый дом, где не ей спину гнуть придется, а другим девкам. Ей же будут наряды дарить узорные, бусы сердоликовые да яшмовые и к сердцу жарко прижимать да о любви вечной нашептывать. Ах!..
Ладана злилась сразу на всех — на сестрицу, ляпнувшую о свадьбе с этим рыжим замечательным певуном, на певуна, который, оказывается, уже подцепил зазнобу, и на боярина, который невесть зачем сунул их вместе в возок. Хотя… Наверное, просто прятал дураков от гнева жителей Гона, чьи родичи сейчас валялись в крови и синяках, причем безвинно.
А сама Весняна вспоминала о родимом доме и тихонечко вздыхала. Наверное, Дражек-барашек скучает, но не подает виду, и так же гоняет кур и петуха по двору, лезет в хлев и дразнит терпеливую Буренушку хворостиной… Деяна варит обед своим и еще Осьмине с сыночком. А Осьминя работает, не покладая рук, чтобы у детей его зимой не было нехватки ни в чем…
Она зажмурилась и взмолилась Огнесвету Премудрому, чтобы даровал он ей терпения и мужества для избранного пути.
Лишь бы исполнить то задание, ради которого и взял ее Мормагон. Лишь бы помочь княгине и принести мир в стольный град. Неважно, сколько самой помучиться придется, главное — у отца и братика все будет. У Ладки, у Мирки-вредины.
А ей-то все равно счастья не видать, семьи своей не создать. И раньше-то надежды не было, а нынче… Какой дурень возьмет за себя баженянку? Мужики нежных любят, мягких, уступчивых, слабеньких или тех, кто таковыми прикидывается. А ее нынешнюю силу в карман не спрячешь, как и нрав.
Так что сиди, Осьминишна, думай о работе, не о любви. Тем более, что ехать аж целую седмицу до Межеполья, времени с избытком.
Глава 9
Дождь шел всю ночь, то сильнее, то слабее, барабаня по крыше и порой постукивая в окно.
Беломир проснулся, как всегда, немного раньше рассвета. Спал он на простой лавке, на тонком соломенном тюфяке с грубой простыней. В горнице не было никаких украшений, ни ковров, ни зеркал, даже простенький половичок не был брошен на чистый деревянный пол. На одной стене — оружие, на противоположной — полки с диковинами, почему-то князю пришедшимися по душе: старинная чаша с узким длинным носиком, дудка пастушья с отколотым краешком, маска-личина храмового ряженого.
Ряженый… Беломир повернулся на левый бок и вновь испытал то же противное ощущение раздвоения, что нападало на него каждый день с того момента, как он мальчишкой въехал во дворец. Это верно — все время, даже во сне, он носил личину, обманывал, лгал всем кругом.
Но другого выхода не было. И не только потому, что он попал в дом к ненавистному дяде, но и потому, что верховный жрец, едва его увидев, отвел в сторонку и шепнул, что знает его главный секрет.
Этот секрет Зареслав не открыл никому. Наоборот, приказал Беломиру молчать о прилетах огненного сокола, а потом упросил Осмомысла приводить наследника в храм каждый день под предлогом наставления в божественной премудрости и воспитания благочестия.
Однажды Бел спросил жреца, отчего нельзя говорить о его баженецком даре. Зареслав твердо и по-доброму ответил: «Оттого, что не бывало еще на княжьем престоле бажененка-пламенщика. Баженята — борцы с темными силами, это их работа. Народ им верит, но и побаивается. Представь, что начнется в народе, коли узнают, что бажененок ими правит. Все полетит вверх тормашками, а князь наш и так еле удержал власть — и хочет всю ее тебе передать, когда срок придет. Так что молчи о силе своей, княжич. Придет срок — и откроешься смело. А я тебя покамест буду обучать, чтобы и себе, и другим не навредить. Тебе-то уроки особые нужны, раз глаз нет».
Бел открыл рот и хотел выпалить, что плевал он на власть и на князя, вообще на все плевал с высокой колокольни… Но жрец положил руку ему на плечо и погладил так ласково, как не гладил даже покойный отец. Напоил липовым чаем с медом, проводил в глубь леса и собрал для Бела лукошко спелой сочной брусники да клюквы. А еще научил свистеть по-птичьи, рычать по-звериному и на слух находить затаившегося зайца.
Сердце, которое так долго остывало в темнице, под криками Негослава и бранью Другака, встрепенулось и потянулось к источнику доброты и заботы. Бел поверил жрецу — и послушался его просьбы, вернее, приказа.
Последующие годы протекли так быстро и бурно, что Бел, вспоминая их, удивлялся лишь одному — как он вообще-то выплыл, избежал всех водоворотов и омутов, разминулся с самыми опасными ловушками.
Несомненно, Осмомысл им гордился — Бел делал для этого все. И конечно же, князю было лестно слушать из уст воспитанника, как ему нравится здесь жить и постигать тонкости управления столь богатым княжеством. В этом Беломир не лгал, ему в самом деле было настолько интересно, что любые трудности он воспринимал как награду и вызов лично для себя.
В какой-то момент Бел понял, что внимание и забота князя не поддельны. Осмомысл тоже помнил обо всем, что произошло меж ним и покойным братом, но племянника щадил и избегал упоминания о Соколке. Более того, он привязался к нему душой и часто звал вечерами к себе просто так, посидеть за игрой в камушки да поболтать о том, как прошел день.
И от этого в Беле кипела буря. В нем боролись тяжкая обида и естественная для подростка тяга к тому, кто теперь в глазах всего мира заменял ему отца. В конце концов он решил так: слушаться во всем Осмомысла, но не подпускать его к себе слишком близко. Этим он бы предал память о Негославе. И память о боли, пережитой под руками палача-очеубийцы.