Чтение онлайн

Разговор прервался. Показалась длинная вереница баб в белых платках. Они шли друг за другом гуськом по закраине дороги. На плечах у каждой котомка, привязана к ней пара новых лаптей. Поравнявшись с тарантасом, бабы останавливались, отвешивали низкий поклон и шли дальше.

Лобачевский велел придержать лошадей.

– Куда вы, бабушка?
– спросил он у сгорбленной старушки, еле шагавшей, опираясь на палку.

– Глуховские мы, родимый, - ответила та чуть дыша и вытерла свое лицо концами головного платка.
– Идем в Казань... На богомолье.

– Эк, горе-то чего делает, - покачал головой кучер.
– Стало быть, не легка доля, коли тащатся по такой жаре, а сами чуть живы. Ну, господь с вами!

Бабы остались позади, разговор с возчиком прервался, но внимаиие Лобачевского привлекла новая пара. Восоногая девочка вела под руку высокогo, костлявого старика.

Седая голова его с трудом держалась на тонкой шее, клонилась к плечу. Старик шея медленно, едва передвигая ноги.

Лобачевский велел кучеру остановиться и выпрыгнул из тарантаса.

– Здравствуй, дедушка! Из каких вы мест?

– С далеча, барин. Верст за шестьдесят, - сказал старик, - силой, вишь, больно плох.

– Болен, что ли?

– Грудь меня совсем одолели, - ответил старик хрипло, прикладывая сухие пяльцы к тощей груди, - Ломит все... ходить не дает... Уже четвертый месяц так-то...
– сказал он и вытер пот, капавший с лица, рукавом рубашки, - Что же вы, застудились, что ли?

Старик покачал головой.

– Нет, барин, печник я. У нас в деревне церковь ставили... Да время ненастное... по весне было... Я и скатись оттуль, с крыши-то... Вот грудью и упал на бревно.

– Эк, горе, - вмешался Иван, - тогда бы тебе сразу надо было съездить в город, к лекарю.

– Был в самом... ну, как его, запамятовал...

– В университете, - подсказал ему Лобачевский.

– Да, барин... вот как раз оттоле иду, - глубоко вздохнул старик, - да не приняли... Места, вишь, там нету...

– А чего не подождал?
– перебил его кучер.
– Пока место в больнице найдется.

– Я и сам так думал, сынок, - ответил тот, - но сказали: долго придется ждать... А питаться чем?.. Вот мы с ней и пошли опять в деревню...

– А там кто у тебя?
– продолжал спрашивать Лобачевский.

– Был сын, отец ейный, - вымолвил старик, указывая костлявой рукой на девочку.

Только теперь Лобачевский пригляделся к ней. Стройная девочка лет четырнадцати, с голубыми, цвета нежного весеннего неба, глазами, белокурые шелковистые волосы длинными прядями сбегали по щекам ее прелестного личика. Пестрядинное платье, порванное на локтях, с заплатками из белой холстины, едва прикрывало босые ноги до колен.

– Сынок, верно, давно богу душу отдал, - продолжал между тем старик, Как ушел на войну с французами, с тех пор ни слуху ни духу... Мать сиротки от родов померла. И землицы, избенки не стало...

– У кого же вы теперь живете?

– Да у своего же соседа... на хлебах. Подсоблял ему кое-что, пока господь силу не отнял. Люди они, вишь, бедные. Сами радешеньки бывают, коли сухого хлебушка поснедают... Ох, и помирать уже негде... Знать, воля господня такая, супротив ее не станешь...

– Вот что, дедушка, я сейчас отвезу тебя в нашу больницу. Садитесь! пригласил его Лобачевский.

– Помилуй, барин, как же так?.. За что мне такие милости...
– начал старик в замешательстве, но Лобачевский не дослушал его.

– Что же вы стали, - сказал он, - поторопиться надо, не то, чего доброго, не доедем к вечеру.

Старик и девочка переглянулись, но пока что не сошли с места.

– Нет, барин, благодарствуйте, - произнес старик и тряхнул головой. Не поедем.

Лобачевский, удивленный столь решительным отказом, спросил:

– Почему же?.. Может, красавица, ты мне скажешь?
– подошел он к девочке и провел рукой по ее голове.
– Как тебя звать, милая?

– Маша, - отозвалась девочка.
– Мы с дедусей напугались в городе...

– А что же там случилось?

– Народу много, - покраснела девочка.
– Бегут из конца в конец.

– Мимо больницы, - добавил старик.
– Народу - видимо-невидимо. Лиха пе было бы. Сказали, барин, что у вас там... Эх, ты! Запамятовал...

– В университете?

– Ага, там. Сказывают: похороны... пять гробов...

– Какие гробы?
– отшатнулся Лобачевский.

– Да кто ж их знает. Говорят всяко, барин, виноват, не ухватил... Прогнали нас окаянные...

– Кто прогнал?

– Городовые... Прости нас, барин. Опосля мы придем.

Лобачевский оглянулся на кучера.

– Едем, Иван! Живее!.. Там разберемся... Постой!

Он достал из кармана кошелек и, высыпав на ладонь все монеты, протянул их старику.

– Тебе... на лечение. Бери, бери!
– Затем, обращаясь к девочке, добавил: - А ты, милая, непременно приведи его в больницу. Прямо ко мне... Стой, вот записка тебе.

Вырвав из дорожной тетради страничку, Лобачевский торопливо написал несколько строк и протянул девочке.

Смятение старика было так велико, что, перекрестившись, он упал на колени. За ним стала на колени рядом и внучка.

– Барин... ваше высокоблагородие... благодетель наш!
– бормотал старик, - Сам господь нам послал...

– Встаньте, встаньте же, - растерялся Лобачевский, приподнимая старика...

Через минуту он уже садился в тарантас.

– Эй, вы, залетные!
– крикнул возчик.
– Поворачивайтесь. Живо!

Утомленные, кони рыси не прибавили, так что кучеру не раз пришлось подгонять их кнутом, пока вывезли они тарантас на последнюю перед Казанью высокую гору.

Лобачевский привстал в тарантасе. Перед ним открылась широкая низменность, поросшая кустарником и березовыми рощами. Словно три зеркала, соединенные цепочкой протоков, блестели три озера Кабан: дальнее, среднее и ближнее. С одной стороны ближнего протянулись Архангельская и Суконная слободы, с другой - Татарская, с огромной мыловаренной фабрикой. На солнце ярко сияли золотом полумесяцы мечетей и кресты церквей.

– Постой, Иван. Погоди немного.

Лобачевский выскочил из тарантаса, не ожидая, пока лошади остановятся.