Чтение онлайн

Я не зашла в автобусную станцию и стояла, рассматривая на крыше серебряный символ в виде гончей, пока Лиз покупала билеты. В начале июня на улицах царила тишина, небо было истинно голубым калифорнийским. Через две минуты Лиз вышла. Мы боялись, что кассир может задать вопрос ребенку, который покупает билеты, но сестра сказала, что женщина подвинула билеты через прилавок, не моргнув глазом. По крайней мере, хоть некоторые взрослые понимали, что надо заниматься своим делом.

Автобус уходил в шесть тридцать на следующее утро.

– Может, надо позвонить дяде Тинсли? – спросила я.

– Думаю, лучше будет, если мы просто появимся, – ответила Лиз. – Тогда он не сможет отказать нам.

Вечером, после того как мы покончили с нашими куриными пирогами, мы с Лиз достали чемоданы, оставшиеся от того времени, которое мама называла днями дебютантки. Чемоданы были из твида цвета загара, с темно-коричневыми крокодиловыми ремнями, с медными петлями и замками. На них были монограммы «ШАХ» – Шарлотта Анна Холлидей.

– Что нам взять? – спросила я.

– Одежду, но никаких вещей, – ответила Лиз.

– А как быть с Фидо?

– Оставь его здесь. Положи побольше еды, налей побольше воды. С ним все будет в порядке до тех пор, пока не приедет мама.

– А если она не вернется?

– Вернется. Мама нас не бросит.

– Я не хочу бросать Фидо.

Что на это могла сказать Лиз? Она вздохнула и покачала головой. Фидо поехал в Виргинию.

Упаковка чемоданов заставила меня задуматься о тех временах, когда мы с кем-то знакомились и привлекали чье-то внимание. Всякий раз, когда мама была сыта по горло тем, как шли дела, она объявляла нам: «Мы идем по проторенной дорожке», или – «Этот город полон неудачников», или – «Здесь несвежий воздух», или – «Мы уперлись в тупик». Иногда это были споры с соседями или бойфренд, который смылся. Порой место, в которое мы приехали, не отвечало маминым ожиданиям, или ей просто надоедала собственная жизнь. В общем, мама заявляла, что наступило время для нового старта.

За прошедшие годы мы переезжали в Венис-Бич, в Таос, в Сан-Хосе, в Таксон и в такие маленькие места, о которых большинство людей никогда не слышали, например, в Бисби и Лост-Лейк. Перед тем как приехать в Пасадену, мы двинулись в Сиэттл, поскольку мама думала, что жизнь в доме-корабле даст взлет ее творческой энергии. Оказавшись там, мы обнаружили, что плавучие дома более дорогие, чем мы думали, и все закончилось заплесневелой квартирой. Там мама постоянно жаловалась на дождь. Через три месяца мы уехали.

Мы с Лиз много времени проводили в одиночестве, но никогда не отправлялись в путешествие без мамы. В этом нет ничего особенного, но все-таки было интересно, что нас ждет, когда мы приедем в Виргинию. Мама ничего хорошего об этом месте не рассказывала. Она твердила о слабоумных, которые водили машины с мятыми крыльями, а также о людях, которые пьют виски с мятной водой, живут в больших старых домах, продают портреты предков, чтобы платить налоги и кормить своих английских гончих, и все еще вспоминают о днях, когда цветные знали свое место. Все это было давным-давно, с тех пор многое изменилось, и я считала, что Байлер тоже должен был стать другим.

Погасив свет, мы с Лиз улеглись рядышком. Сколько себя помню, я всегда спала вместе с сестрой. Это началось с тех пор, как мы уехали из Виргинии и мама сообразила, что если положить меня к Лиз, то я перестану плакать. Позднее мы довольно долго жили в мотелях в номере только с двумя кроватями или в квартирах с опускающейся кроватью. В Лост-Лейке мы спали в такой узкой кровати, что должны были поворачиваться лицом в одну сторону, и тот, кто лежал сзади, закидывал руку на того, кто впереди. Потому что в противном случае все кончалось тем, что мы стягивали одеяло друг с друга. Если у меня затекала рука, то я слегка подталкивала локтем уже заснувшую Лиз и мы обе одновременно переворачивались. У большинства детей были свои кровати, и кое-кто мог бы подумать, будто спать вместе с сестрой это странно – не говоря о том, что тесно, – но я это любила. Ты никогда не чувствуешь себя одинокой ночью, и рядом всегда есть тот, с кем можно поговорить. Самый лучший разговор в темноте, шепотом.

– Думаешь, нам понравится Виргиния? – спросила я.

– Тебе, Бин, понравится.

– Мама ее ненавидела.

– Она находила что-то плохое в любом месте, где бы мы ни жили.

Как обычно, я быстро заснула, вскоре проснулась, выпрыгнув из кровати с таким шумом, словно впереди важный день и нельзя тратить время впустую. Лиз тоже встала, включила свет и села у кухонного стола.

– Мы должны написать маме письмо, – произнесла она.

Пока я разогревала наши куриные пироги и наливала последний апельсиновый сок, Лиз трудилась над письмом. Она сказала, что должна написать его таким образом, чтобы никто, кроме мамы, не смог бы его понять.

Письмо получилось такое:

Мы оставили письмо на кухонном столе. Подложили его под расписанную синими ирисами кружку, которую сделала мама, когда увлекалась керамикой.

Из автобуса, прибывшего на станцию, вышли два человека, и мы сели на их места впереди справа, где был лучший обзор. Лиз позволила мне сесть у окна, и я держала Фидо в его банке с капелькой воды на дне, с перевернутым блюдечком, на котором он мог лежать и с дырочками, проковырянными в крышке, чтобы он дышал.

Когда мы отъехали, я стала смотреть в окно, надеясь, что вдруг мама вернулась и бежит по улице, а мы еще не уехали в неизвестное место. Но улица была пуста.

Автобус был переполнен, и поскольку все сидевшие в нем путешествовали с какими-то целями, мы стали играть в игру «Что у них за история?» – Лиз придумала еще одну игру – пытаясь предположить, куда и зачем едут пассажиры, счастливы они или испуганы, направляются к чему-то замечательному и волнуются или убегают от опасности, уезжают, погостив у кого-то, или покидают свой дом навсегда. С некоторыми было очень легко. Молодой военный дремал, положив голову на свой вещевой мешок, он ехал домой, чтобы навестить свою семью и девушку на ранчо. У хрупкой женщины с маленькой дочкой были странный взгляд и рука в гипсе. Лиз предположила, что она бежала от мужчины, который ее бил. Неподалеку от нас сидел худой парень в клетчатой куртке, с прямыми волосами, засунутыми за оттопыренные уши. Когда я посмотрела на него, пытаясь вычислить, то ли это рассеянный математический гений, то ли просто придурок, он поймал мой взгляд и подмигнул.

Я быстро отвернулась – всегда неловко быть пойманной, когда пристально смотришь на людей. Потом я снова глянула на него: он все еще таращился на меня. Парень снова подмигнул. Я покраснела, и когда Лиз отправилась в туалет, придурок подошел и сел рядом со мной, закинув руку на спинку моего кресла. Он прижал палец к банке с Фидо.

– Что это тут у вас? – спросил он.

– Черепаха.

– У вас есть на нее билет? – Он пристально посмотрел на меня, затем еще раз подмигнул. – Да я пошутил. Вы далеко едете?