Чтение онлайн

— Но, миссис Джонстон, — осмелилась я прервать ее, — она умерла не здесь, а во Франции. Она уехала из Истона задолго до этого.

Она ядовито взглянула на меня:

— Я помню тот день, когда пришла телеграмма, сообщавшая, что эта прекрасная леди ушла на небеса, которых, конечно, заслуживала. Тем вечером его светлость пришел в ее спальню, спальню графини — в комнату, в которой вы сейчас спите, — ну, мистер Уоллис, камердинер, пошел к нему, как обычно, и увидел, что он стоит там, словно громом пораженный.

— Но они разъехались, — снова сказала я. — Она вернулась во Францию. Клара рассказала мне...

— Это не имело значения для его светлости, — миссис Джонстон вцепилась мне в руку словно когтями. — Он любил ее, любит, и будет любить всегда. Вы уж мне поверьте. — Я верила этому. Ее каркающий голос усилился: — Когда она уехала во Францию, все здесь осталось, как было, ничего не было тронуто — так приказал его светлость. Одежда в шкафу, книги на полке, шкатулка с драгоценностями на туалетном столике. Она уехала в такой спешке, что взяла с собой только расчески. Драгоценности, которые он дарил ей, — а он щедро дарил ей их, — все осталось, все осталось точно так, будто она еще жила здесь. А в ночь, когда она умерла, он пришел сюда, открыл ее шкаф и гладил ее одежды, будто она все еще носила их. Жутко это было, говорил мистер Уоллис — словно его светлость разговаривал с ее призраком.

Я стояла, впитывая каждое слово миссис Джонстон, пока до нее не дошло, что она разговаривает с презираемой второй женой. Она остановилась и сказала:

— Ну, если вы уверены, что его светлость хочет, чтобы вы сидели наверху...

Я не удержалась от вопроса, я должна была это узнать.

— А что он сделал с ними, с ее одеждой и вещами? Она заколебалась, но не могла устоять перед соблазном закончить историю.

— В тот же вечер он приказал упаковать все ее вещи и убрать в кладовку. Сказал, чтобы это сделали сразу же, прямо сейчас — несмотря на то, что было время ужина слуг, — с обидой сказала она. — Мне не хотелось пропускать ужин, поэтому я послала Клару, она это видела. — Глаза миссис Джонстон устремились на меня, ожидая возражений. Я ничего не ответила, и она ушла, торжествуя.

Я не могла выкинуть эту историю из головы. Когда пришла Клара, чтобы сообщить, что они с Бертой после обеда подготовят мою будущую гостиную для декораторов, я спросила:

— Миссис Джонстон говорит, что, у ее светлости — первой ее светлости — никогда не было личной гостиной.

— Это правда, обычно она сидела здесь.

— Миссис Джонстон сказала, что ты убирала вещи ее светлости после смерти.

— Да. Это должна была сделать миссис Джи, но вы же знаете, в каком состоянии она бывает по вечерам, — мы обменялись улыбками. Мне больше не потребовалось побуждать Клару к разговору, та была, очень настроена поболтать. — Она не посмела бы послать меня на эту работу, если бы его светлость не ушел. Он не возвращался всю ночь. Наутро все его ботинки были в грязи — столько работы мистеру Уоллису — это была известковая грязь. Он, наверное, поднимался на Взгорье, когда гулял. Однако, как сказал мистер Уоллис, жену теряют не каждый день.

— Значит, миссис Джи послала вас в ее спальню...

— Да, конечно. Тогда я была только второй горничной, но она, наверное, подумала, что если его светлость дознается, то не так рассердится, если это буду я, — Клара бессознательно подняла левую руку и потрогала темно-красное родимое пятно на щеке, — потому что моя мама когда-то была его няней. Он повышал голос даже на меня, но я понимала, что это не всерьез — просто у него такая манера. Поэтому миссис Джи и послала меня, но лучше бы не посылала. Было в этом что-то потустороннее — все вещи ее светлости находились там, где она их оставила. Конечно, мы всегда прибирались в ее комнате, клали мешочки с камфарой в ее шкаф и тому подобное, но сознавать, что она мертва, и он скорбит о ней... мама говорила, что все те годы он так же горевал по ней. Поэтому я упаковала ее вещи как можно быстрее, — она наклонилась ко мне. — Все они были здесь — наверное, это было ее приданое, все так чудесно вышито — какие красивые ночные рубашки! — Клара озадаченно покачала головой. — Странно это, когда женщина уезжает без своего ночного белья. Ее служанка собрала все свои вещи, а няня упаковала все вещи маленького лорда Квинхэма, значит, время на сборы у них было — но она оставила почти все. Исчезли только ее расчески. Мама рассказывала мне, что у ее светлости, были дивные волосы — серебристо-золотые. Мама говорила, что никогда не видела таких волос у взрослых женщин. Даже у леди Флоры они темнее, чем у ее... — Клара запнулась и вспыхнула.

— Бабушка Витерс говорила мне, что Флора очень похожа на свою бабушку, — сказала я сдержанно.

— Да, похожа — моя мама говорит то же самое, — Клара поспешно продолжила рассказ: — Она оставила и свои книги тоже. Их была дюжина или побольше, его подарки. Часть из них была на английском языке, часть на иностранном — наверное, на французском. Я сказала об этом миссис Джи, а она на следующее утро спросила его светлость, не хочет ли он поставить их в библиотеку — они были в чудесных кожаных переплетах с золотыми буквами. Он вышел из себя и накричал на миссис Джонстон еще больше, чем обычно. Так ее расстроил, что только два стакана бренди его светлости привели ее в себя! Значит, он этого не хотел. Поэтому мы упаковали их вместе с другими вещами ее светлости и отнесли в самую дальнюю кладовку, в точности, как он приказал — «в самую дальнюю кладовку». Вот что мы с ними сделали, там они и лежат до сих пор.

«Там они и лежат до сих пор» — слова Клары не выходили у меня из головы. Я, пошла искать эти вещи и, конечно, нашла. После ужина я тайком, словно вор, пробралась в самую дальнюю кладовку. Клара убрала вещи в старые чемоданы, видимо, в спешке, потому что все было небрежно уложено. Я стала рыться в них. Шелка и атлас, батист и кашемир... одна из ее ночных сорочек высунулась сбоку — она была из тончайшего батиста, отделанная ярдами нежных кружев и вышивкой из мельчайших стежков, как и описывала Клара. Но она оставила и ее, эта французская графиня.

С чувством неловкости я аккуратно свернула ее и засунула в чемодан. Когда я делала это, мои пальцы наткнулись на книгу. Я вытащила ее и открыла — на титульном листе было написано несколько строк. «Ma chere Janette, — я глянула ниже: — Je t'adore [4] ...» Я знала, что мне не следует читать это, и не стала читать, но поняла, что это такое — короткое любовное письмо, для нее. Внизу была подпись: «Leonide».

В следующем чемодане лежали и другие книги, вместе с ее мехами, зимними пальто и жакетами. Я бросила на них по одному быстрому взгляду, понимая, что вообще не имею права глядеть — все книги были надписаны подобным образом. Французские книги были надписаны по-французски, английские — по-английски, и каждая надпись говорила о любви. Все они были письмами, любовными письмами моего мужа.

На следующий день я вышла на прогулку с Розой. Было солнечно и тепло. Я завернула ее в свою шаль, прижав поближе к сердцу, и пошла через парк, выбрав путь между двумя старыми, большими дубами, путь, который вел прямо в гущу деревьев. Свернув на узкую тропинку, я дошла до живой изгороди. Шиповник еще не цвел, но скоро должен был зацвести. Прикрывая Розу телом, я проскользнула там, где его кусты росли реже, и пошла по траве к разрушенному дому. Розы росли здесь выше и гуще, потому что были посажены много лет назад. Но я не остановилась посмотреть на ранние бутоны. Напротив, я прошла дальше, через холл без крыши, во внутренний дворик дома, где стояла она, французская графиня, первая жена моего мужа.

Солнце играло на мраморе, оживляя статую. Я глядела на ее прелестное лицо, на волосы, вьющиеся вокруг ее головы, вырезанные так тонко, что можно было даже различить прядку, выбившуюся из прически и огибающую изящную раковину уха. Можно было видеть каждую черточку ее мастерски вырезанного лица — кроме глаз, опущенных вниз, на ребенка, которого она баюкала в руках.

Я остановилась, глядя на нее, на Жанетту Жозефину Марию-Луизу, единственную дочь последнего маркиза де Монтье, вышедшую замуж за Леонидаса Артура Гектора Фицворрен-Донне, седьмого графа Ворминстерского. Я нашла здесь эту статую в первое лето в Истоне, когда стала женой Лео. Я догадалась, кто она такая. Я узнала ее, потому что однажды, еще при жизни, она посетила нашу школу в Борреле. Тогда мы ничего не знали о лорде Ворминстере. Ее муж был известен в Борреле только по имени — крупный землевладелец, имевший земли в окрестностях Пеннингса. Однако он никогда не посещал эти земли, никто из моих знакомых не знал его в лицо. В том году, когда мне исполнилось восемь лет, его жена приехала в Пеннингс с визитом к леди Бланш, а та взяла ее на одну из своих регулярных проверок нашего рукоделия.

Когда наступила моя очередь показать рукоделие, я разглядывала это прелестное лицо, эти глаза — голубые как незабудки — и боготворила ее. Она взглянула на мои стежки, достаточно мелкие, и похвалила мою работу. Затем она сказала мне: «Ты, наверное, будешь девушкой у леди, когда вырастешь, ma petite [5] ». Так и начались мечты моей юности.

Я мечтала о том, как стану ее личной горничной, как встречусь с лордом Ворминстером, который представлялся мне в мечтах высоким и видным мужчиной, с серебряной сединой в волосах. Лорд Ворминстер в моих мечтах отыскивал моего отца, которого я никогда не видела, а мой отец, конечно, тоже был лордом и брал меня к себе домой. Но однажды я снова оставляла его дом, чтобы выйти замуж за сына лорда Ворминстера и приветствовать его мать — мою прекрасную леди Ворминстер.