Чтение онлайн

«Александр Алексеевич был среднего роста, рыжевато-белокурый блондин, с мягкими, какими-то неопределенными чертами чисто русского лица, со светлыми не то задумчивыми, не то рассеянными глазами. Я знала, что он в прошлом казачий офицер, и удивлялась, ничего не найдя в нем от военного. На дельца, на ловкого коммерсанта он тоже никак не походил» (С. Гославская. Записки киноактрисы).

«В 1911 году, с высочайшего царского соизволения, Ханжонков приступил к постановке фильма „Оборона Севастополя“, на который было ассигновано десять тысяч рублей. Потом Ханжонков добавил еще пять тысяч. Но в итоге картина стоила целых сорок пять тысяч! Невиданные тогда деньги…

Картина снималась в Севастополе, куда были отправлены и костюмы, и пиротехника. Военные эпизоды были сняты настолько естественно, что приближались к кинохронике.

Первый просмотр фильма со всевозможными звуковыми эффектами был устроен в Консерватории. Но он был не очень удачным, так как освещение на пюпитрах для музыкантов отбрасывало тень на экран. Однако пресса отметила картину „Оборона Севастополя“ как этапную в развитии русской кинематографии, которая обозначила переход от мелодрам и маленьких музыкальных картин к настоящему большому кино.

С фирмой „Патэ“ Ханжонков организовал совместную постановку юбилейной картины „1812 год“, которая получилась удачной. Но пресса и патриотически настроенные друзья Ханжонкова упрекали его в том, что русский предприниматель связался с французской фирмой и изменил русской кинематографии.

Однако средств самостоятельно выпускать картины у Ханжонкова не было, и тогда он решил организовать акционерное общество, к которому были привлечены банковские деятели и самая крупная московская купеческая знать: Рябушинские, Грибовы… Они оценивали дело Ханжонкова в 250 тысяч, из которых 205 тысяч вносили акционеры. Все это позволило Ханжонкову открыть знаменитую кинофабрику на Житной улице, где у него работали Старевич – мультипликатор мирового значения, режиссер Бауэр, одним из первых искавший изобразительное решение кадра…» (В. Ханжонкова. Он работал не для себя).

Драматический актер. На сцене с 1902. Работал в Феодосии, Одессе, Ташкенте, Баку, Киеве, Ростове-на-Дону. Выступал в драме (в труппе П. Орленева исполнил роль Алеши Карамазова – «Братья Карамазовы» по Достоевскому), в комедии, оперетте (с 1908 в Московском театре «Буфф», с 1928 в Московском театре оперетты), с 1934 в Московском театре сатиры. Лучшие роли – Труффальдино («Слуга двух господ» Гольдони), Синичкин («Лев Гурыч Синичкин» Ленского), Зайчик («Неравный брак» братьев Тур и Шейнина). С 1911 (с перерывами) вел широкую эстрадную деятельность.

«Одесса издавна слыла театральным городом. Ее публика понимала толк в искусстве и больших, и малых форм, недаром считалось, что, если артист был признан в Одессе, он тем самым получал настоящую путевку в жизнь.

Владимира Яковлевича Хенкина Одесса признала сразу. Его дарование было настолько большим, ярким и несомненным, что успех сопутствовал ему с первых же выступлений.

В театре миниатюр, где я познакомился и работал с Владимиром Яковлевичем, он выступал главным образом как исполнитель комических еврейских рассказов. До революции существовал на эстраде такой жанр, распространен он был преимущественно в южнорусских городах. Это были даже, собственно, не рассказы, а небольшие сценки, которые Хенкин разыгрывал с неподражаемым юмором.

Например, „Танцкласс“. Так назывался один из номерков Хенкина, пользовавшийся особенным успехом. Артист изображал учителя бальных танцев, старого еврея, который не только обучает „модным“ па, но и „воспитывает“ своих учеников. К нему приходят брать уроки великовозрастные купеческие сынки и дочки. И вот по ходу занятий, не прерывая их, старик-учитель преподает своим питомцам правила хорошего тона. Монотонно повторяя „раз-два-три… раз-два-три“, он так же монотонно, не повышая голоса, в такт музыке вставляет замечания, вроде: „Марья Иванна, не шморкайтесь в занавеску, стирка денег стоит, шаг вперед, два назад…“. Или: „Марк Михайлыч, не делайте вариации, это их мешает, шаг вперед, два назад“, „Подымите выше руки, тут уже не талия…“

Кто писал эти рассказы Хенкину и писали ли для него вообще, – не знаю. Но если даже кто-то и давал ему тему и сюжетную канву его номеров, то многое он придумывал и сочинял сам. Это я знаю наверняка. И актеры, работавшие вместе с Владимиром Яковлевичем, и публика, – все мы с восхищением наблюдали, как артист каждый раз видоизменял, обогащал, расцвечивал новыми и новыми красками свои номера. Он вообще любил отсебятины, неожиданные обращения, реплики, вопросы непосредственно к зрителям. Но все это было удачно, всегда к месту и всегда по-хенкински сочно и выразительно.

…Перевоплощался Хенкин мгновенно, и достаточно было ему сделать какой-нибудь жест, изменить выражение лица, чтобы зритель увидел не просто того или иного человека, а все самое смешное, самое комичное, что было в его характере, внешности, привычках, манерах.

Красок на актерской палитре Хенкина было много, красок ярких и разнообразных – мимических, интонационных, пластических. Недаром Владимир Яковлевич с одинаковым блеском выступал как рассказчик, играл в миниатюрах, скетчах, водевилях, пел куплеты» (И. Нежный. Былое перед глазами).

Поэт, прозаик, драматург. Член и один из идеологов литературно-художественного объединения футуристов «Гилея». Участник сборников «Садок судей» (СПб., 1910), «Пощечина общественному вкусу» (СПб., 1912), «Дохлая луна» (СПб., 1913), «Требник троих» (СПб., 1913; совм. с Д. Бурлюком и В. Маяковским), «Трое» (СПб., 1913; совм. с А. Крученых и Е. Гуро). Книги и сочинения «Учитель и ученик» (СПб., 1912), «Ряв!» (СПб., 1914; рис. К. Малевича и Д. Бурлюка), «Творения. 1906–1908» (СПб., 1914), «Изборник стихов. 1907–1914» (рис. П. Филонова, СПб., 1914), «Битвы 1915–1917 гг. Новое учение о войне» (Пг., 1915), «Время мера мира» (Пг., 1916), «Ошибка смерти» (М., 1917), «Ночь в окопе» (М., 1921), «Доски судьбы» (1922), «Стихи» (М., 1923). Поэмы «Журавль» (1909), «Маркиза Дзэес» (1909–1911), «Война в мышеловке» (1915–1922), «Ладомир» (Харьков, 1921), «Берег невольников» (1921) и др. Повести «Царапина по небу» (1920), «Зангези» (1922) и др.

«Хлебников был красивым юношей с ясным лбом, с тщательно вычерченными бровями. Он почти не улыбался и мало говорил. Рассказывали, что он очень беден и спит на голой скамье, прикрываясь газетой. На вид это был воспитанный молодой человек, прилично одетый, умеющий носить костюм. Помню, что Хлебников очень нравился Мейерхольду. Мне они казались даже немного похожими» (В. Веригина. Воспоминания).

«В иконографии „короля времени“ – и живописной и поэтической – уже наметилась явная тенденция изображать его птицеподобным. В своем неизменно сером костюме, сукно которого свалялось настолько, что, приняв форму тела, стало его оперением, он и в самом деле смахивал на задумавшегося аиста.

…„Глаза, как тернеровский пейзаж“ – вспомнилась мне фраза Бурлюка. Действительно, какая-то бесперспективная глубина была в их жемчужно-серой оболочке со зрачком, казалось, неспособным устанавливаться на близлежащие предметы. Это да голова, ушедшая в плечи, сообщали ему крайне рассеянный вид, вызывавший озорное желание ткнуть его пальцем и посмотреть, что из этого выйдет.

Ничего хорошего не вышло бы, так как аист не обрастал очками, чтобы на следующем этапе обратиться в фарсового немецкого профессора: его духовный профиль пластически тяготел совсем в другую сторону, к кобчику-Гору. Хлебников видел и замечал все, но охранял, как собственное достоинство, пропорцию между главным и второстепенным, неопифагорейскую иерархию числа, которого он был таким знатоком.