Серьезное и смешное
Шрифт:
А вот Хенкин, этот драматический актер и рассказчик, был «молодцом петь». Петь всерьез и в шутку. Как же он пел свои пародии? Когда высмеивался текст романса, мысль его (если мысль вообще проживала в этом слащаво страстном произведении), Хенкин пел пародийные слова, в которых были доведены до абсурда любовные излияния и стенания романса, но зато он с подлинным чувством, максимально выразительно передавал музыкальные нюансы, и это в сочетании с фальшивыми словами смешило и подчеркивало идиотизм содержания романса. Если же Хенкин ставил перед собой задачу высмеять сгущенно-сладострастную музыку, он оставлял нетронутым текст и насыщал аккорды и глиссандо такой эротической патокой, что после него принимать этот романс всерьез, слушать его без смеха нельзя было!
Занимался Владимир Яковлевич этими пародиями не потому, что сердце его лежало к ним. Нет, «исполнителем пародий» он стал потому, что рассказа, яркого, богатого анекдота, бьющего по обывательщине, бьющего словами так, как Кукрыниксы, Ефимов, Ротов, Елисеев бьют рисунком, такого рассказа нет и нет… И Хенкин перестал устраивать свои вечера рассказа, почти не выступал в открытых концертах на больших площадках…
Вот и получился у меня самый печальный рассказ, самые грустные воспоминания о самом веселом друге моем…
Так нет же! Нет! Под конец надо вспомнить еще веселое! Да и вспоминать не надо! Оно у меня в душе, оно перед глазами!
Помнят и старые и молодые артисты Московского театра сатиры, как Владимир Яковлевич заражал их весельем на сцене, и помнят, как он… мешал им играть: бывало, вся труппа собиралась в кулисах и ждала, что сегодня выдумает, что нового скажет по ходу действия Хенкин — пунктуальный мастер и замечательный импровизатор…
А он рассмешит всех на сцене так, что и сам играть не может: сузит глаза буравчиками, а рот трубочкой, чтобы не смеяться, и спрячется за чью-нибудь спину…
А как не вспомнить наши первые встречи с советским зрителем, с нашими бойцами? Когда в двадцатом году в Ростове наш театр перешел в политотдел и мы только присматривались к буденновцам, богатырям в шлемах, у кого в руках оказался самый верный ключ к умам и сердцам бойцов, молодых и старых, веселых и суровых, видавших виды и впервые входивших в театр? У Владимира Яковлевича Хенкина! Эти люди, непосредственные, увлекающиеся, любящие жизнь, ищущие смеха и веселья, — эти люди были сродни ему и полюбили его с первых встреч!
А сколько этот непоседа ездил и бегал по чужим делам! Чего только не доставал он товарищам-актерам! Нужна путевка уставшему — идите к Хенкину! Нужно какое-то особое лекарство заболевшему — попросите Владимира Яковлевича!
А он мог все! Потому что не было ему отказа ни у продавца в магазине, ни у министра. И он смело шел в магазин и в кабинет, ибо уверен был в своей популярности.
Пошел он однажды со своей женой в глазную лечебницу — что-то в глаз попало. Приходят. Регистраторша не хочет слушать: больница в одном районе, а глаз из другого, через дорогу! И упрямая попалась — ни доводы, ни мольбы не действуют.
— Где ваш главврач? — спрашивает Хенкин.
— У себя в кабинете, но у него совещание.
— Как имя-отчество?
— Федор Дмитриевич.
Владимир Яковлевич поднимается по лестнице, входит в кабинет, где действительно идет совещание, и с возмущением в голосе, на полном темпераменте обращается к председателю совещания:
— Федор! Что же это у тебя делается?!
Пауза… Потом кто-то робко:
— Кажется, товарищ Хенкин?
И второй голос, уже смело:
— Владимир Яковлевич?
Ну, затем последовал смех, и, конечно, глаз был промыт!
Что же это? Назойливость? Развязность? Нет. Это полная уверенность народного артиста в любви народной. Хенкин пришел! На вечеринку, на концерт ли, в магазин, или на серьезное заседание — Хенкин пришел, значит, ворвалась радость! Ворвался оптимизм!
Как тут не вспомнить слова врача-клинициста XVII века Сиденгема:
«Прибытие паяца в город значит для здоровья жителей гораздо больше, чем десятки мулов, нагруженных лекарствами».
И если некоторым Владимир Яковлевич доставал лекарства и путевки, то всем-всем, с кем он общался непосредственно или через рампу, — всем он доставлял бодрость, жизнерадостность и в неограниченном количестве смех. Радостный смех! Целительный смех!
Из-за этого целительного смеха я не мог выпускать его в концертах, когда ему было удобно. После кого ему идти на сцену — это не важно, а вот кому после него — очень важно: трудно зрительному залу сразу отойти от Хенкина и перейти к Шопену, Глиэру, Алябьеву; он уже уехал на следующий концерт, а зрители все еще делятся впечатлениями, подхохатывают…
А ведь как важно построение концерта — что после чего.
Помню, торжественное заседание и торжественный концерт, первоклассный, но несколько однообразный: скрипач, чтец, оперный певец, танцоры, и все классика. И я соответственно веду концерт сдержанно, чуть улыбчато и чувствую, становится скучновато… Значит, сейчас нужно что-нибудь более земное. Но как перейти?.. И я начинаю:
— Я был на вашем заседании — торжественно, и концерт тоже торжественный, классический, но, честно говоря, мне кажется, настал момент, когда вам надо чуть отвлечься, чуть-чуть улыбнуться и чуть-чуть-чуть засмеяться… Поэтому я сейчас выпущу… Минутку!..
Ухожу за кулисы, а там на выходе… классика! Виолончелист! Я наскоро объясняю ему, почему должен на несколько минут отодвинуть его выступление, и снова выхожу.
— Так вот, чтобы вам отвлечься не чуть, улыбнуться не чуть-чуть и засмеяться не чуть-чуть-чуть, я сейчас выпущу… нет… (кричу) я напущу на вас Владимира Хенкина!!
И немного притомившиеся доктора, профессора и кандидаты встретили выбежавшего Володю радостными аплодисментами.
А пока он читал, я трудился за кулисами — перестраивал программу: теперь уже виолончелист требовал, чтобы я его отодвинул, и был абсолютно прав!
Меня не было на похоронах Володи… Но если бы я был, я не сказал бы печальной надгробной речи. Нет, про Хенкина невозможно долго говорить печально.
Я рассказал бы, как он, уже старик, на юбилее знакомого доктора, для того чтобы что-то сказать мне, перешел с одного конца стола на другой… под столом!
Я рассказал бы, как он в Баку жил в шантане!
Я рассказал бы, как у себя на даче он переодевался, чтобы его не узнали, и крался тайком в лес на грибные места!
Я вспоминал бы десятки, сотни маленьких и больших смешных историй и постарался бы весело, по-хенкински рассказать о том, как этот талант и жизнелюб помогал людям жить, работать и отдыхать.