Чтение онлайн

Она проснулась, перебрала в памяти все то, что увидала, и пожа­лела, что сон оборвался. Постель уже не казалась ей жесткой и по­душка не мешала. Хотелось пить. Но Софья не решилась вставать— боялась, что разгонит сон. Лучше потерпеть и поскорее уснуть снова.

...Она не понимала, куда забрела. Под ногами хрустела и пузыри­лась земля. Где-то тут вода. Вода! Как сильно хочется пить. Только пить! Ничего не надо... Еще немного пройти. Ну вот. ну вот. Вода-а-а! Софья опростала весь ковш и, пока глотала, не ощущала, что пила воду. Вода не имела никакого вкуса, и она не была ни холодной и ни теплой.

И снова станция и вагоны. «Почему же я опять без спичек?—с мучительной болью подумала она. — Ведь знала же». Но мальчишек уже не было и она вошла в вагон. «Надо ехать, ехать домой. Меня ждут Григорий, мать. Я так скучаю без них! Ах. зачем я от них уеха­ла так далеко? Вот и девочка. Уж не моя ли дочь? Не-ет, это уже школьница, моя же крошечная, еще не ходит. Девочка, ты куда едешь?»—«Мы с мамой в город к бабушке».—«Ты рада?»—«А мы не к бабушке едем. Вы никому в вагоне не рассказывайте. У меня серд­це больное — западает клапан, и мама везет меня к доктору. Но вы молчите об этом. Пусть все думают, что я еду к бабушке». — «Поче­му же ты, девочка, скрываешь свою болезнь, разве тебя за нее осуж­дают?»— «А я не хочу, чтобы меня все жалели». — «Но ты хочешь, чтобы я тебя пожалела?»— «Вы, тетя, красивая». — «Дай я на тебя погляжу и запомню. У тебя, девочка, косички, похожие на хвостики у репы, а глаза — черные пуговки, такие же, как у Буратино. На те­бе короткое платьице и теплые чулки. Я тебя запомню». — «Я, на­верное, умру, тетя. Очень больное сердце». — «Тебе еще долго жить». — «Я бы умерла спокойно, если бы вы, тетя, повели меня с собой». — «Куда с собой?» Ничего не слышно, не разобрать. Гудели паровозы, лязгали буфера.

Софья лежала, смотрела в темноту и думала о том, что теперь всю ночь до утра будут ей сниться вагоны, поезда, все долгие часы до рассвета будут терзать те старые переживания, которые она ис­пытывала, возвращаясь домой. «А девочка? Откуда она взялась? Вот странно. Никогда в жизни не встречала такой. Почему-то присни­лась». Ей стало тревожно и тоскливо. До боли в голове было жалко ту девочку.

Днем она боялась переходить дорогу. В се ожидала, что налетит на нее автомобиль. И верно... Сделав несколько шагов по дороге, она уже слышала шум мотора или шорох шин и так сильно вздрагива­ла, что ее всю передергивало с головы до ног и она какое-то время ничего не соображала, не понимая, то ли ей надо стоять, то ли надо бежать.

Софья вздрагивала уже при виде любой машины, если стояла на обочине дороги. Она так их боялась, что стала переходить на дру­гую сторону улицы лишь тогда, когда проезжая часть дороги была совершенно пустой.

И все равно автомобили преследовали ее, пугая всякий раз, стоило ей подойти к мостовой для перехода. Черные, белые, коричне­вые, голубые капоты и кузовы одинаково устрашающе неслись на нее, визжа тормозами и обдавая едкими парами бензина и выхлоп­ных газов. Она их ненавидела, а они притягивали ее к себе...

Глава двадцать вторая

По разному человек испытывает ра­дость. И каждая радость неповто­рима и проявляется по своему.

Так было и у Трубина.

Он ехал на машине и лишь приблизительно, отдаленно сознавал, что ехал. Он вдруг забыл, как звать шофера — не то Васей, не то Шурой, он не обращал внимания ни на то, что впереди его, ни на то, что по сторонам. Мысли его унеслись далеко-далеко, и ему все нра­вилось, решительно все: и машина, на которой он ехал, и шофер, и мысли, занимавшие его теперь. Даже нравилась плюшевая обезьян­ка, болтавшаяся перед ветровым стеклом.

...Машина из треста приехала за Трубиным утром. Шофер ска­зал, что его, Григория Алексеевича, вызывают Шайдарон и Кашири­хин. Сразу он почувствовал, как заколотилось сердце.

— А ты их видел? Какой у них вид? Ну вообще...

— Обычный вид.

— Что они тебе говорили?

— Ну что? Шайдарон сказал, чтобы вас срочно...

— Что еще?

— Телеграмма из Хабаровска.

— Так и сказал?

— Да, так и сказал.

Ну, что еще надо было? Остальное все ясно. Чимита прислала телеграмму. Все ясно. Не-ет, не все. А что там, в телеграмме? Какие слова? Ну. если плохо, она написала бы письмо. Дальше размышлять он уже не мог. Не помнил, как оделся, не помнил, как дошел до машины.

В кабинет Озена Очировича он зашел обессиленный, еле держал­ся на ногах. В глубине души затаилось чувство страха и неуверен­ности: а вдруг шофер что-либо перепутал? Но уже по тому, как улы­бался Каширихин, как блестели глаза Шайдарона под стеклами оч­ков, как гордо топорщился клинышек бородки — Трубин понял: по­лучена радостная телеграмма.

— Читай,— сказал Шайдарон.

Профессор одобрил метод Трубина тчк Подробности письмом тчк Догдомэ». И Есе. Так мало! Он еще раз пробежал глазами телег­рамму. Так мало!

— Что же будем делать?

Шайдарон смеялся, кивал бородкой. Снимал и надевал очки — признак возбуждения.

— Этого надо было ожидать,— сказал он. — А ты вспомни нашу комиссию. Как она работала?

Зачем рисковать, брать на себя ответственность? Гораздо проще высказать сомнение, неуверенность, призвать к осторожности, тер­пению. «Семь раз отмерь, один раз отрежь...» Мудрость веков. Ну ни­чего. Теперь все образуется.

Трубин присел в кресло, не знал, что говорить, что делать, а хо­телось какого-то действия. Григорий почувствовал, что он уже не тот, что был вчера, что-то весомое и значимое стояло за ним, а он, борясь с самим собой, сдерживал рвущиеся чувства.

— Григорий Алексеич,— сказал Шайдарон. — Напиши Чимите... Ты ведь будешь писать? Передай ей от меня, что она очень нужно здесь. Пусть приезжает...

Григорий молча кивнул головой.

Ему снилось в ту ночь, что он идет по берегу озера с Чимитой. «Ну вот, как хорошо,— подумалось Трубину,— что я сдержал слово перед Шайдароном и привез ее сюда, на нашу стройку. Как хорошо! Почему я раньше не думал о том, как славно бывать с ней вдвоем на озере? Почему? Ну вот... Опять я ее потерял, опять она куда-то ушла и жди от нее теперь телеграммы».

И тут он увидел плывущих молодых лебедей в сером оперении. Три пары лебедей. Погружая головы в воду, они искали там что-то, может быть, кормились. Белые клочья тумана колыхались над пти­цами, и вдруг в разводьях тумана он разглядел Чимиту. Хотел поз­вать ее, но побоялся. «Я распугаю птиц и потеряю Чимиту, потом ее не найдешь». Он дождался, когда лебеди погрузили в воду свои го­ловы и сделал несколько прыжков к берегу. Еще до того, как птицы вытащили свои головы из воды Трубин уже замер, как вкопанный. Чимита улыбалась ему из тумана, а лебеди недоуменно глядели на него.

И так он повторял время от времени свой прием, перебегая все ближе и ближе к озеру и, возможно, подобрался бы совсем близко к птицам, но громкое дыхание выдало его. Как безумные, лебеди ша­рахнулись в сторону и, хлопая по воде крыльями, поспешили уплыть подальше от берега.

Трубин был рад тому, что они не поднялись на крыло, а собрав­шись в тесную кучу, кивали друг другу головами. Гортанные звуки неслись над озером:

— Ганг!

— Ганг-го!

Чимиты нигде не было, и Трубин, все более беспокоясь, пошел по берегу, уже не заботясь о птицах — улетят они или нет. А лебеди провожали его, не удлиняя и не сокращая расстояния между ним и собой. От возбуждения и любопытства они продолжали кивать голо­вами и негромко переговариваться: