Чтение онлайн

Рокот мотора затихал. Бульдозерист отъезжал к краю двора, чтобы оттуда начать срез бугров.

Двор со всех сторон обступали желтые, зеленые, красные ко­робки крупнопанельных домов. Прощай. Косая тропка, со своими знаменитыми лопухами и репейником! Прощайте, серые, вросшие в сыпучую землю, домики, с картофельными грядками на задах, с собачьими цепями через весь двор, с замшелыми срубами колод­цев!

Григорий вспомнил старую улицу, где он жил когдз-то с Софь­ей и Фаиной Ивановной. Представил тополь и яблони, когда-то так волновавшие Софью. Стало немного грустно и захотелось хоть на мгновенье увидеть все это, почувствовать те запахи и услы­шать те шумы, что принадлежали той старой улице и ее обитате­лям. Он вспомнил дядю Костю, непревзойденного матерщинника, Славу Быховского, крановщицу Грушу, карточную королеву всей этой компании...

Трубин как-то уже после смены квартиры повстречал дядю Кос­тю и тот неожиданно заговорил с ним, обрадованный тем, что пе­ред ним бывший сосед.

— И мы теперь не веревочкой подпоясываемся,— балагурил дядя Костя, улыбаясь.— Три комнаты, кухня, ванна... Рачее-тс нас окошки от ставен никогда не освобождались, так вашу так... Извините на слове. А только у самых стекол, бывало, шаркали с утра до ночи всякие прохожие, полюбите мою мамашу... Извините на этом слове. Один шаркоток стоял. Бывало, какая живая копейка завелась — на водку!

— Вы что, не пьете?—не удержался Трубин.

— И не спрашивайте, Григорий Алексеич. Ни-ни...

— Неужели не употребляете?

Дядя Костя весело хмыкнул:

— По субботенькам... как же... Только по субботенькам! А Ва- нюшку-то помните, Григорий Алексеич? Старуха его сказывает... Завербовался он куда-то: не то в Магадан, не то... А перед тем снял в квартире титан и пропил. Пропил!— с удовольствием повтори.– : дядя Костя, радуясь тому, что он не такой, как Ванюшка.

За окном видно, как лошадка, потряхивая удилами, потащиласо двора поверженную сосну. И тут же бульдозер, глухо урча, ки­нулся разделывать землю...

На столе лежало распечатанное письмо от двоюродной сестры Софьи. Хотелось взять его и сжечь, сжечь...

После Софьи осталось столько платьев, туфель, платков. Куда все это? Ее двоюродная сестра—многосемейная. Взял да и отослал посылку, и вот ответ... Один из пуховых платков протерся, туфли не на том каблуке... И слова: «Что мы — нищие, что ли, принимать ваши обноски?» Ах, как неприятно, как глупо, как ужасно! Разве он мог подумать, что так выйдет? Ему-то что было делать с Софьи­ными вещами? Взял и отослал.

Софьиных вещей Трубин боялся. Ему казалось, что от них что- то исходит, какой-то молчаливый укор мерещился ему всюду, где бы ни натыкался его взор на что-то из Софьиного.

Софья — в гробу — его не пугала. В те скорбные дни он оста­вался наедине с ней. Она была ему так близка, так понятна в сво­их поисках и смятениях, что и, утратив все живое, она не отталки­вала его от себя, наоборот, всей своей небольшой фигуркой, спокой­но-матовыми чертами лица как бы говорила ему о том, что она Простила его в чем-то и поняла его в чем-то.

Не боясь мертвой Софьи, он все же, как ни странно, боялся ее вещей. Трубин мучительно пытался понять, что с ним происходи­ло, какие неосознанные чувства волновали его душу, почему при Одном виде ее платьев, аккуратно вздернутых на плечики и пове­шенных ею в шкафу, его знобило и ноющая боль давила и дави­ла... Ах, эти вещи! Им ничего не скажешь, ничего не объяснишь, они лишь немтыри прошлого, вместе с собой они несут это прош­лое, несут молча, но упрямо, настойчиво, пока не расстанешься с ними. А и расстанешься, так письмо вот такое получишь... И снова сердце оденется щемящей болью и обидой за сбою жизнь.

Часами ходил Трубин из угла в угол по пустоватой, необжитой «ще квартире, с тоской чувствуя, что засел у него где-то на самом донышке души осколок льдинки, холодит он его постоянно и вяжет ·тим холодом руки и ноги, все тело и голова какая-то сумная, тя­желая и будто бы не своя.

Ночью он часто просыпался и подолгу вслушивался в неясные скрипы и шорохи большого спящего дома. Где-то урчала вода в тру­бах, с легким потрескиванием осыпалась шпаклевка, оставляя ще­ли в усыхающем полу. Чудились чьи-то шаги на кухне, в коридоре. Он вставал, зажигал свет, брал газету.

Ложась снова, он думал о том, что нервы у него сдают и, мо­жет быть, пора поговорить с Озеном Очировичем об отпуске.

Григорий задремал. В комнате было прохладно из-за распахну­той форточки. Он натянул одеяло до подбородка, но скоро почувст­вовал, что ему жарко.

Вдруг совсем близко от себя он услышал приглушенный хрип­ловатый голос:

— Что ты тут?

Жаркая испарина сжала его всего в тугой комок, он повернул­ся, но никого не увидел. Сердце билось на пределе... Никого нигде. Полумрак. В форточку текли струи холодного воздуха и вместе с ними проникала неразборчивая дробь голосов.

«А-а,—догадался он.— Это же с улицы... Пятый этаж, а голос будто под самым ухом».

Утром пошел умываться и увидел в ванне мышь. «Черт-те что,— подумал он.— До того брезгую, что руки трясутся и умывать­ся я тут никак не могу. И что я с ней буду теперь делать?— не­весело размышлял Трубин.— Напустить воды... Не-ет, не могу. При­бить чем-нибудь? А чем? Не-ет. Кошку бы где взять, что ли. Или соседа какого позвать. Вот черт-те что! Как ее сюда угоразди­ло?»— Григорий осмотрел стены, трубы, вытяжную вентиляцию — непонятно, откуда взялась здесь, в его квартире, мышь и как она очутилась в ванне.

«Плохо, брат, жить одному,— пришла ему в голову невеселая мысль.— То голос с улицы напугает, теперь вот мышь...».

Та льдинка, что прижилась было на душе у Григория, нынче, можно считать, подтаяла. И холод уже не вяжет руки и ноги, и в голове яснее и легче.А все потому, что пришло письмо от Чимиты. Он уж так думал: не будет письма. Ан нет, ошибся.

Встреча у них в Хабаровске получилась тяжелая. Чимита знала о Софье и смотрела на Григория как-то настороженно, словно пуга­лась чего-то и все заботилась о том, как бы им вдвоем — один на один — не остаться.

Чимита была занята в институте бетонированием и любой раз­говор с Трубиным сводила к укладке горячего бетона на мерзлый грунт или на холодный бетон.

— Ты понимаешь, в чем загвоздка, откуда взялся запрет?— говорила она ему при первой встрече, краснея от возбуждения и неотрывно глядя на него широко открытыми глазами.— Во всем ви­новата теория миграции влаги. Вот попробуй, занеси в теплую ком­нату мороженое мясо. Через какое-то время мясо побелеет и сверху образуется корочка льда. Это-то и страшит всех. Считают, что если укладывать горячий бетон на мерзлый грунт, то произойдет обмер­зание арматуры и начнется разрушение. Примерно это же самое случится, мол, и при укладке горячего бетона на холодный.