Чтение онлайн

высунуть в окно ствол. Но я точно знаю, что гопни

ки побегут в одну сторону, девчонка... скорее все

го, в ту же, менты меня заломают, а врачи из «ско

рой» выступят свидетелями того, как я хотел ее из

насиловать, угрожая пистолетом.

Или девчонка окажется женой одного из них, или

сестрой. Она от кого то из них родит, а потом, ког

да ребенок вырастет таким же гопником, расскажет

ему по пьянке, что однажды «его папка тащил мам

ку на свидание, а какой то олень подумал, что пап

ка мамку хочет изнасиловать, и стал заступаться.

Москва, я не люблю тебя

209

Оленя сдали ментам, а сами посмеялись». Как то так

она и скажет.

А может, ее в самом деле хотят изнасиловать.

Я этого никогда не узнаю и никогда больше не уви

жу ни ее, ни гопников. Я не буду им мешать. Я вы

брошу сигарету в окно и все забуду. Не потому, что

боюсь, и даже не потому, что когда этот город наси

ловал меня, все стояли и смотрели в другую сторо

ну. Просто с каждым разом обостренное некогда чув

ство вселенской несправедливости вспыхивает все

слабее и слабее. Теперь от него даже сигареты не

прикурить. И как бы оправдательно это ни звучало, виной тому не я, а ты, любимый город герой.

Из за тебя я двигаюсь от пепелища к пепелищу, оставляя после себя сожженные дотла деревни соб

ственных эмоций. Я искренне стараюсь не помнить

имен, мест, дат и событий. Я боюсь зацепиться за ко

рягу чужой истории, чтобы, выпутываясь из нее, ко

рень за корнем, ветка за веткой, не осознать однаж

ды, что сросся с этой корягой.

Мне все время снится один и тот же странный сон.

Большие фотографии, как в школе. На них лишь в

одном обведенном кружочке — мое лицо. Все ос

тальные рамки — пусты. Мне все время снится этот

сон. Или я придумал, что он мне снится?

ЛЮДИ В БЕЛЫХ ХАЛАТАХ

Район метро «Сокол». Восемь часов утра.

— В анамнезе миллион долларов. — Фельдман

щелкнул крышкой кейса и поежился. Видно, так ему

было страшно от суммы, которую он озвучил.

— Трофиму ска... — начал было Котомин и тут же

осекся. — Трофим чемодан видел?

— Не уверен! — Фельдман засунул кейс под но

силки и отвернулся к окну. — А ты?

«Не уверен он. Вот сволочь! — озлобленно хмык

нул про себя Котомин, — ох уж эта мне манера ук

лончивых еврейских полуответов. “Не уверен. Не ду

маю. Боюсь, не получится”. Ты, сука, или боишься, или точно не получится. Чего наводить тень на пле

тень? Или в вас сидит вечный страх концлагерей и

погромов? Скажешь “да” — витрину разобьют, ска

жешь “нет” — в газовую камеру отправят. Так вас

именно за эту ебучую неопределенность и громили

и травили, неужели за столько веков не понятно?»

Котомин не любил Фельдмана не в силу прису

щих последнему ярко выраженных черт характера

Москва, я не люблю тебя

211

еврейского народа, а скорее за отсутствие таковых.

Кроме привычки отвечать вопросом на вопрос, ни

чего другого анекдотичнопейсатого в Марке Арноль

довиче не было. Он всегда был опрятен, вежлив, в

меру носат, не стремился переложить работу на

других или увильнуть. В подлости замечен не был, давал в долг по мелочам и честно делил деньги, ко

торые благодарные больные (а такие попадались

только Фельдману) совали в карманы врачебного

халата.

Антисемитизм Котомина не был бытовым. Нена

висть к Фельдману происходила из пещерной архаи

ки русского человека, лучше всего описанной в анек

доте про коммерсанта девяностых, продавшего черту

душу за миллион долларов. Коммерсант, в принципе

удовлетворенный уверением сатаны в том, что в бли

жайшее время за эти деньги делать ничего не при

дется, шел домой и говорил про себя: «Все же в чем

то ты меня наебываешь».

Вот и Котомин за все два года работы с Фельдма

ном не мог понять, в чем его наебывают. Пара тысяч

рублей в долг, «до пятницы», отдаваемая через ме

сяц, легкий отказ от своей доли в «пациентских» в

пользу водителя (у него жена беременная), понима

ющие, участливые глаза в похмельные дни у сотруд

ников. Все это говорило, что существует у Фельдма

на какой то секрет. Есть, есть в жизни этой падлы

что то большее. Что то, позволяющее ему с легкос

тью отказываться от «леваков» и соболезновать по

хмельному Трофимову. Что то глобально несправед

ливое, достающееся Фельдману «на шару». Что то та

212

Сергей Минаев

кое, в чем, несомненно, есть доля Котомина, которую

Фельдман тщательно от него маскирует своими фаль

шивыми улыбочками и веселенькими анекдотами.

А потом, небось, приходит этот Фельдман домой, к

жене и детям (у него второй недавно родился. И как

он их кормит на свою зарплату? Жена у него рабо

тает, ага, так мы и поверили), и за ужином расска

зывает, как ловко в очередной раз развел этого ба

рана Котомина.

Был бы Фельдман жаден, изворотлив, расчетлив и

подл — Котомин бы с легким сердцем хлопнул себя

по ляжкам и сказал: «Ну, чего еще от еврея ждать».

А так ждать приходилось непонятно чего, но явно не

хорошего. И жить с этим Котомину было все труднее

и труднее, хоть с работы уходи.

И вот теперь этот чемодан. Как развязка плохо

го сериала. Котомин предчувствовал, нет, даже точ

но знал — именно в этот раз все и случится. К это

му все, собственно говоря, и шло. Фельдман возь

мет и кинет и его, и Трофима (хотя Трофим чемодан

не видел, Котомин это точно знал). Кинет легко и