Чтение онлайн

После лесного сумрака на холме припекало солнце и разгуливал ветерок. Словно какая-то неведомая сила привела их на это чудное место, решили братья. Впоследствии оно было названо Маковцем, или Маковицей. На этот месте и суждено было вскоре возникнуть Троице-Сергиевой лавре. И сам Сергий говорил о себе: «Аз есмь Сергий Маковский».

Радонежские старожилы, бортники и охотники, исходившие окрестности, давно приметили этот холм в десяти верстах от Хотькова. Те, кому случалось заночевать в лесу, будто бы видели яркий свет, струившийся над поляной, и даже языки пламени. Так родилась легенда о Маковце как о таинственном, святом месте, предназначенном для обители и дожидавшемся своего часа.

К вечеру был готов шалаш из ветвей, а утром закипела работа. Братья рубили деревья, очищали от ветвей, таскали на своих плечах тяжелые бревна. Поставили два сруба — для церковки и для кельи. Монахи на Руси издавна были великими трудниками — и плотниками, и огородниками, и пекарями, и портными. С тех пор Сергий столько срубил келий, сеней, часовен и церквушек, что мог бы считаться святым покровителем всех плотников.

Вскоре церковка на Маковце была готова. Вернее, не церковка, а пока часовня, потому что в ней не было престола и нельзя было служить литургию. Часовню мог построить кто угодно. В вотчине боярина Кирилла тоже была часовенка, в которой вычитывали часы. Для того чтобы часовня стала церковкой, ее требовалось освятить. А разрешение на это давал сам митрополит.

Варфоломей попросил старшего брата решить, во имя кого освятить церковь, какой будет ее престольный праздник? И тут Стефан напомнил ему слова святого старца, много лет назад предрекшего Кириллу и Марии: «Ваш отрок создаст некогда обитель Святой Троицы…»

Братья отправились пешком в Москву к самому митрополиту Феогносту за благословением на освящение церкви. Феогност принял их очень ласково, благословил и послал двух священников с антиминсом и всем необходимым для освящения храма.

Антиминс в переводе с греческого значит «вместопрестолие». Это плат с изображением креста и с зашитыми в уголках частицами святых мощей. Антиминс возложили на престол — это и был обряд освящения церкви во имя Пресвятой и Живоначальной Троицы.

Настала первая зима в жизни отшельников — самое тяжкое время в лесу. Порой их убогую келью заносило снегом по самую крышу, так что и дверь не могли открыть. Осенью последний раз приходил Петр, принес им муки и других припасов… И с тех пор до самой Пасхи не видели они ни одной живой души. Только дикие звери — волки, медведи, лисицы — то и дело пробегали под окнами кельи да тревожно каркали вороны.

На Пасху отправились братья в Хотьково к Светлой заутрене. Исповедовались и приобщились Святых Тайн. Как не хотелось возвращаться Стефану в глухую звериную Маковицу! Любил он многолюдные службы в монастыре, где сам ежедневно пел на клиросе. Любил следовавшие затем трапезы с братиями и дружную работу в монастырском хозяйстве.

Украдкой наблюдал Стефан за братом и удивлялся. Варфоломей словно на крыльях летел в свою келейку, возвращался, как домой. Он всегда был и тих, и ровен, а став отшельником, весь светился радостью. Наконец-то исполнилась его заветная мечта.

Он все делал с радостью: и молился, и постился, заготавливал дрова, чинил старенькую одежонку, пек хлеб, ходил за водою к дальнему ручью. А Стефан становился все сумрачней, порой и молитва не отгоняла тоску.

Так непохожи были друг на друга родные братья! Стефан душою оказался слабее младшего брата. Тяготы отшельнической жизни пугали его. «Житие скорбно, житие жестко, отовсюду теснота, отовсюду недостатки, что ни помяни — того нет», — сокрушался Епифаний. Хлеба не едали по нескольку дней. Но страшнее голода были для Стефана безлюдье и жуткая лесная тишина.

И однажды он признался брату, что больше терпеть не может, что этот подвиг выше его сил. После мучительной тоски на него стало нападать уныние, от которого и молитва не помогала. Варфоломей его утешил, как мог, и не удерживал.

Стефан ушел в Москву, в Богоявленский монастырь. Там вскоре его отметили. Он был хорошим монахом. Вел строгую жизнь, беспрекословно выполнял самые тяжелые работы, ходил в убогой одежде.

В то время в Богоявленском монастыре подвизался простым иноком другой боярский сын — Алексий, будущий митрополит Московский. Они со Стефаном вместе пели на клиросе, вместе стояли на службах. Между ними возникла сердечная дружба.

Митрополит Феогност очень любил этих иноков, и князь Симеон, сын Ивана Калиты, их отличал. В скором времени они очень возвысились благодаря такому покровительству. Симеон Иванович сделал Стефана своим духовником и пожелал видеть его игуменом Богоявленского монастыря.

Но все это произошло много лет спустя. А пока Варфоломей остался один и продолжал свой пустын-ножительский подвиг.

Изредка приходил к нему брат Петр или его че-лядник с мукой и хлебом. Не забывал отшельника старец Митрофан, игумен Хотьковского монастыря. Он по нескольку дней жил с Варфоломеем в его келье и служил литургию в Троицкой церкви.

Так прошло еще два года. Почему Варфоломей не торопился постричься в монахи, хотя старец Митрофан уже не раз говорил ему об этом? Будущий инок сначала хотел испытать себя духовно и телесно и изучить все уставы монашеской жизни.

Однажды Митрофан навестил своего духовного сына, которого очень полюбил. Варфоломей поклонился ему и попросил:

— Отче, сотвори доброе дело, постриги меня в монашеский чин. Как олень стремится к источнику водному, так жаждет душа моя иноческой и пустынной жизни.

Митрофан принес из Хотькова все нужное для пострижения и привел с собой нескольких монахов. 7 октября, в день памяти святых Сергия и Вакха, в маленькой убогой церквушке совершился торжественный таинственный обряд. Постригаемый произнес монашеские обеты — нестяжания, целомудрия и послушания. Мтрофан выстриг ему волосы на голове в виде креста и облачил в монашеские одеяния — мантию, клобук, пояс и параман.

Так Варфоломей стал иноком, воином Христовым, и нарекли его Сергием в честь святого, память которого совершалась в тот день. После чина пострижения игумен совершил Божественную литургию и приобщил нового инока Святых Тайн.

Семеро суток Сергий не выходил из своей церквицы, молился, пел псалмы и песни духовные, ничего не вкушал, кроме просфоры, которую давал ему Митрофан. И игумен каждый день совершал литургию.

Раньше отшельник не мог жить без работы. В течение дня он чередовал молитву с трудами, но в эту неделю от всего отстранился. И на его душу снизошла благодать. Мирскому человеку не понять, что это такое. Все равно что толковать слепому о красоте цветов, глухому — о гармонии музыки. Мирской человек видит только тяготы и жестокость монашеской жизни и не верит в то, что подвиги затворников могут приносить богатые плоды.

Митрофан считал своего ученика опытным в пустынножительстве и безмолвии. Но все же наставлял его, возвращаясь в Хотьково, и рассказывал многие случаи из жизни пустынников. Он знал по собственному опыту, что борьба с искушениями неизбежна даже для самых чистых душ. За сердечным горением и подъемом духа обязательно следуют тоска и уныние.

Игумен говорил Сергию о том, что духовное подвижничество — самый тяжкий труд. Постом и трудами можно усмирить плоть, но гораздо труднее усмирить ум, гордыню, победить своевольные мысли. Чуть возгордишься своими подвигами — и последует стремительное падение. И сколько сил потом потребуется, чтобы взойти на прежнюю высоту. И снова падение. Только через много лет такой борьбы даруется монаху долгожданная тишина души и равновесие.