Чтение онлайн

Сели в широком, отменно обустроенном окопе. Стол накрыт чистыми белыми простынями с черными блямбами – клеймами – ВС СССР и звезда пятиконечная размером с ладонь. Это чтобы не воровали, в Союзе придумали такое. Полкило краски на каждой простыне. Мясо жарится, баранчик. Спирт, по уму разведенный, фанта, минералка, лепешки свежие, зелень всякая. Хороший стол.

– У нас тут внизу араб живет. Пригласим деда? Очень интересный дед. Вот все продукты по дешевке покупает. Я теперь горя не знаю. Позовем? – спросил Максимов.

– Давай своего араба. Будем работать с местным населением, – согласился Марзоев.

Максимов крикнул бойцу, раздувавшему угли под шашлыком: «Позови бобо-араба. Скажи, командир приглашает». Боец подошел к краю окопа, перегнулся и прокричал на таджикском: «Бобо, бьё ен. Тра кумандони файрод дора».

Мне стало интересно, как это можно жить на крутом откосе, на минном поле, да еще под стволами минометов, когда боевое охранение частенько ночью молотит без устали на нулевых зарядах.

На узком уступе я разглядел глинобитную хижину, ряды неглубоких траншеек. Из земляной конуры показался Старик Хоттабыч. Это я сейчас могу сравнить его облик с классической фотографией Усамы бен Ладена. А тогда об этом «ладане» ничего не знали. Да и слова «террорист» не употребляли. Чалма выгоревшая, когда-то черная. Черен сам, как настоящий араб. Худ и жилист. Широкая рубашка и «шальвари камис» – полотняные штаны «шириной в Черное море». Дед уверенно поднимался по откосу, очевидно, зная безопасный маршрут. Мины, вон они – бугорочки, проволочки... Росту в этом сухопаром старике было под два метра. Ладонь жесткая, бугристая от вечных мозолей земледельца. Лицо морщинистое, а глаза цепкие, молодые. Зеленые глаза. Во рту два или три больших желтых зуба. Босой. Борода белая, длинная, с просинью. Бобо усадили за стол. Марзоев через переводчика завел традиционную беседу. Здоровье, дела, настроение... Дед отвечал степенно. Взял кусочек лепешки, попробовал салат из огурцов и помидоров.

Да, это был настоящий араб. Потомок тех завоевателей, воинов халифата, которые выбили языческую дурь от Аравийского полуострова до Самарканда и Дербента. Заодно с древним христианством в Дагестане и Чечне. Оно там здорово язычество напоминало. Опять же огнепоклонники до Дербента расплодились. Надо было порядок наводить! Но в Афгане у них облом получился. Был там такой непокорный народ, что местность даже назвали Кафиристан. Видно, крепко за веру отцов держались «кафиры» – неверные. Ну, ладно.

Дед арабский хвалил советских солдат – помогают. Говорил афганское «Гитлер капут», то есть «душман нис» – нет душманов. А потом беседа бойчее пошла. Оказалось, семьдесят восемь лет араб-палвану. В молодости был известным борцом. Тем и жил, выступал на праздниках и свадьбах. А потом вот один остался. О жене, детях, семье в Афгане не принято спрашивать. Нас так мудрые востоковеды научили. Ну и верно. На хрен мне знать о здоровье его близких. Какое там здоровье. До первой бомбежки или «реализации».

А вот боролся бобо араб-палван или нет, это я выяснил. Попросил перевести, что родом я из Дагестана и в юности вольной борьбой занимался.

– А, Дагустан... – оживился араб и вдруг крепко хлопнул меня по плечу: – Али-Сулаймон! Палван Сулаймон!

Я чуть не грохнулся с раскладного военного стульчика. Где-где, а в Афгане от древнего араба услышать вот так произнесенное имя Сали-Сулеймана – легендарного мастера греко-римской борьбы, о котором с уважением отзывался Иван Поддубный? Сущий Кафка!

– Он правду говорит, он борец, – видимо, не понял мои эмоции солдат-таджик. – Мы тут пытались его повалить. Он сильнее любого из нас...

Бобо-араб поел салат. От мяса отказался. А когда ему наливали сок, то все спрашивал: «Не водка? Это не водка?» По-русски спрашивал. А тут, видимо, сока не хватило, кто-то налил в пиалу деду минералки. Бобо-араб отхлебнул, закашлялся, выплюнул.

– Это водка? Да?

Успокоили деда. «Оби газнок» – газировка. Но как объяснишь, почему язык щиплет. А может, кто втихую и плеснул спирта в пиалу?

Марзоев расщедрился, подарил бобо-арабу солдатские ботинки. У деда слезы навернулись на глаза. Он прижал подарок к груди и пригласил нас зайти в хижину, посмотреть, как живет. Мы спустились по откосу, держась за веревку. Бобо, оказывается, развел целую виноградную плантацию на мертвом склоне. Он сажал черенки в стенки узких, неглубоких траншеек. Солнце не могло сжечь нежные побеги. А когда окрепнут, то им только подавай свет. А вода дождевая в траншейках задерживалась. Вот ведь какой агроном!

– Спроси, так все можно сажать? – попросил я переводчика.

Араб долго перечислял, а потом показал за хижиной густую зелень своего огородика на том же откосе. Со временем, оплывая, траншейки превращались в терраски.

В хижине было прохладно и темно. Одно окошечко без стекла. Топчан из снарядных ящиков, молитвенный коврик, фонарь «летучая мышь», убогая утварь. Солдатский матрас и потертое одеяло из верблюжьей шерсти. Но свет у араба был. Бойцы бросили провод с «лампочкой Ильича». И еще я заметил в углу старый медный кальян. А на платочке у кальяна... Эх, славная на вид была анаша. Явно где-то и «бандж» – опий-сырец – был у деда.

– Это зачем? – строго спросил Марзоев.

Вместо араба быстро ответил переводчик:

– Он старый. У них нет денег на лекарство. Плохо одному. У них так принято...

– Что-то ты, боец, разволновался, зачастил.

Но Марзоев махнул рукой. Тогда еще не было установки на борьбу с наркоманией, которая уже была.

На следующий день Марзоев рассказал мне «анекдот»:

– Бобо утром пришел к Максимову. Дает деньги. Четыреста афгани. Тот ему: «Что за деньги?» А бобо, оказывается, ботинки продал, а деньги пополам. Вот двести, это, значит, мне. И просит, если еще ботинки будут, то пусть дает командир. Продадим.

– А сам босой?

– Вот-вот. Он Максимову сказал, что всю жизнь босиком ходил. Лев Толстой кундузский!

Когда десантники ушли в Гардез, то исчез и бобо-араб. С новыми хозяевами боевого охранения старик не ужился.

Аэродром в Кундузе приобретал нормальные военные черты. В конце и начале полосы – свалка техники и бытового мусора. По бокам – буйная, неафганская растительность – лебеда, паслен, осот, полынь. Бегали бродячие шарики, шныряли в траве одичавшие серые мурки. Откуда? Да все из Союза. Тащили семена на обуви, с оборудованием. Летчики привозили кошек и собак и бросали их на аэродроме. Здесь они имели шанс выжить. Нравы были мягче. Опять же, солдату, оторванному от дома, присуща сентиментальность. У афганцев возле частей тоже бегали собаки. Но они, говорят, для других целей их использовали. А наши все время отмечали, что собаки сатанеют при одном только приближении афганцев. Утверждали, что не нравится их запах. Думаю, что дело в другом. Афганцы были ближе нас к природе, и четвероногие друзья могли смутно просчитывать их мысли.

О таможне экологической в то время никто не слышал. Таможня существовала для одного – забрать у воина-интернационалиста все, что «не положено», и не пропустить в Афган больше установленного количества водки, вина и табака. А не положено было все. По принципу: как ты, солдат, можешь купить что-то нерусское, если тебе афгани не платят. Значит, своровал или чеки менял. И маячила грозная статья, «валютная». А, в военторге купил? Давай справку на магнитофон. Таможенники в основном были битые узбеки. Не отставали от них и родные пограничники из КГБ СССР. А еще в Тузеле (аэропорт «Южный» в Ташкенте) был комендант от штаба ТуркВО. Громоздкий, как комод, полковник с оловянными глазами. Он их, правда, частенько прятал за стеклами желто-дымчатых очков. Тот изымал спиртное из банок с компотом и вареньем. Был такой народный прием. В банку трехлитровую закатывалась смесь спирта и варенья. Можно было видеть, как обладатель лишней бутылки водки выпивал ее из «горла» перед таможней. В себя – можно! Он успевал пройти досмотр. А до Афгана товарищи присмотрят. Хотя опасно было это. Возили частенько не в гермокабинах. А высота уже была приличная. Появились к тому времени и «Стингеры». Но о таможне, «пересылке» в Ташкенте и КПП «Кокайты» – вспомним позже.