Чтение онлайн

Кто бы и как к окроплению брони святой водой ни относился, но скажу: еще весной 1994 года в Таджикистане отец Алексей (Буланушкин), священник Свято-Никольского храма в Душанбе, служил молебны и окроплял святой водой личный состав и технику перед выходом в рейды на Памир и юго-восточные участки границы с Афганистаном. И потери наши на горных дорогах и в боевых стычках с вооруженной оппозицией были минимальными. Никаких выводов не делаю. Просто вспомнилось, как под рассветным солнцем бриллиантовой россыпью сияли капли святой воды. И, подаваясь вперед, ловили эту живую влагу лицом и губами и православные, и мусульмане. А было нас поровну в одном строю.

В Ханкале приземлились в быстро густеющих сумерках. Офицеры, которым было поручено распределение и контроль за доставкой подарков в другие гарнизоны, доложили Белоусову о выполнении задачи. А генерал (кремень-человек!) сказал, что если погода позволит, то мы сейчас же вылетим в Моздок, а потом и в Москву. Я жалобно посмотрел на небо. Весь день на морозе, ныли плечи от тяжелой куртки, сводило ноги от бесконечной беготни по снегу. Но в небе сияла луна и пара больших звезд. И все же заночевать пришлось в Ханкале у летчиков. В Моздоке завьюжило. Может быть, и к лучшему. Нам успели передать письма, записки для друзей и знакомых, приветы.

Такая вот получилась Чечня под Новый 2003 год.

Так и в газете вышло, военной, разумеется. За исключением одного пассажа. Вечером в летной гостинице, когда уже разлили по колпачкам от НУРСов, в дверь постучали: «Мир дому сему! Не ждали?» Хозяин номера обрадовался, видно было – желанные гости! Да и гостинцы хороши – копченые лещи, шампанское и забытый на вкус «Вайнах». Золото, а не коньяк был. Но забыл обо всем Аллахвердиев, когда к столу из полумрака прихожей вышли два плотных бородача, обожженных горным солнцем и морозом. Да и они на мгновение опешили.

– Будем знакомы, Костя, – засверлил голубыми буравчиками первый, тот, кого в прошлой жизни звали Михаил Горшенев.

– Олег, – широко улыбаясь, приподнялся второй, кого Аллахвердиев знал под именем Георгий.

И все. Понятно все. И серые «аляски», и вязаные фуфайки, и ножи на поясах. И только когда зашел разговор про Афган, «Костя» будто вскользь спросил, не доводилось ли встречать в Кундузе в начале восьмидесятых одного человека по кличке Борода. Аллахвердиев понял – замыкает для него границу возможных воспоминаний. Офицеры, собравшиеся за столом, как один служили в Афганистане, конечно, разговорятся…

– Да. Его звали Федор. Только он погиб в октябре восемьдесят первого, – кивнул Акбар, разрезая леща узорчатым лезвием кизлярского ножа.

И никакой обиды на судьбу. Ведь встретились, хоть и мельком, там, где надо. А то, что бойцы при деле, так ведь каждый его моложе лет на десять-двенадцать. Служить еще, как медным котелкам!

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа начнем, помолясь.

Мы сидели на берегу Амударьи.

Широкая и полноводная Великая Река Востока отражала синеву осеннего южного неба и несла свои мутные коричневые воды мимо нас, чтобы через многие сотни километров впасть в Аральское море. Растасканная в среднем своем течении Каракумским каналом и разворованная на десятки каналов помельче для нужд ирригационного земледелия, пройдя сотни километров через раскаленную пустыню и потеряв свою полноводность, она через полторы тысячи километров от этого места окончательно терялась в солончаках Каракалпакии и не могла уже напитать собой пересыхающий Арал.

За Амударьей вправо и влево, насколько хватало глаз, раскинулся Хайратон — перевалбаза Сороковой армии. До войны — скромный кишлак — Хайратон превратился в настоящий небольшой город. По нему пролегала и в нем же заканчивалась единственная на весь Афган железная дорога, по которой завозились продукты, обмундирование и боеприпасы. В Хайратоне было все — от новеньких полевых кухонь и «Волг» в заводской смазке до квашеной капусты и иголок. Одним словом: перевалбаза, призванная питать и обеспечивать боевую и повседневную жизнь десятков тысяч человек в советской военной форме, живущих в чужой стране.

«Мы» — это сотни четыре сержантов и классных специалистов, вчерашних выпускников учебных подразделений Краснознамённого Туркестанского военного округа.

Среди нас были танкисты из Теджена, мотострелки из Иолотани и Маров, зенитчики, саперы, связисты, разведчики из Первого Городка Ашхабада.

Десантуры среди нас, правда, не было. Десантников готовили под Ташкентом, в Чирчике. Наш эшелон, вышедший из Ашхабада третьего дня, просто не мог их забрать, иначе пришлось бы делать крюк в полторы тысячи километров. Десантников забрасывали проще — прямо самолетом из Ташкента в нужную точку. Чаще всего в Кабул или Кандагар. Поэтому, на плацу табунилась краса и гордость исключительно Сухопутных Войск Вооружённых Сил СССР.

Краснознаменная наша, Орденов Суворова и Кутузова учебная дивизия, со славой пройдя по полям Великой Отечественной и, осев в туркменской жаркой глуши, выдавала на-гора каждые полгода молодое пополнение классных специалистов и сержантов для героической Сороковой Армии, доблестно выполнявшей интернациональный долг в братском нам всем, вместе взятым, Афганистане.

На берегу реки, это я, пожалуй, слегка «задвинул». До этого берега было метров полтораста, а нас согнали на огромный плац. По периметру плац был огорожен колючей проволокой. По углам стояли сторожевые вышки, на которых прогуливались пограничники с автоматами. Как в зоне. Непонятно только было: кого они сейчас стерегли? Мы были из тех, кого в Армию призывали, а не забирали. Никому из нас не оторвали руку, когда волокли в военкомат, и конвой не отбивал наших задниц сапогами, сопровождая на службу. На сборные пункты мы явились точно по повестке и были направлены в учебные подразделения, набираться ума-разума. Афган мы выбрали сознательно, по крайней мере не обнимали командиров за коленки и не посылали своих матерей в штаб во время отправок, и, если нас и подколачивал небольшой мандраж, то страха перед войной и Афганом в нас не было ни в ком. Нас привезли сюда не прямиком из военкомата, а полгода готовили к этой войне. По ту сторону речки воюют такие же пацаны, как и мы. Так чем мы хуже? Бежать из нас уж точно никто не собирался. Если уж дезертировать, то разумнее это было сделать из военного городка, на худой конец — из эшелона, да и патронов в автоматных рожках у погранцов, скорее всего, нет: знаем, сами в караулы ходили. Но наши «братья по оружию» в зеленых погонах смотрели на нас с высоты вышек высокомерно и презрительно, как на баранов, согнанных в кошару и предназначенных на убой.

Дезертировать никто из нас и в уме не держал: мы знали, на что шли. Войны мы не боялись. Наоборот, в восемнадцать лет каждому нормальному пацану хочется «проверить себя», доказать всем и, прежде всего самому себе, что ты не тряпка, не трус, не чмо, а нормальный мужик и достойный пацан. Война, которая начиналась в нескольких сотнях метрах от плаца — сразу за Амударьей — давала к тому прекрасный шанс: иди, и два года доказывай. И большинство из нас мечтало попасть служить непременно в ДШБ — десантно-штурмовую бригаду, которая, в нашем представлении, месяцами не вылезала из боев и где уж точно служили только настоящие герои, пропитанные порохом и гарью. Умелые, выносливые и беспощадные.