Чтение онлайн

– Разве тебя могут направить туда после ранения?

– Нет, конечно не направят. В том-то и дело, что у меня выхода нет.

– Нельзя же жить только прошлым! Зачем? Зачем вам нужен этот Афган? Чем так дорога вам эта грязная война? Да будь он проклят, этот ваш Афган! Вы все поголовно спиваться начинаете! Водка, водка. Женька кричит по ночам! Во сне кричит, как сумасшедший! Бредит, когда лишнего выпьет, а он часто пьет. Я никогда не говорила никому об этом, это так страшно. Он как-то схватил меня среди ночи за запястья, так сильно схватил, что я чуть не заплакала! Я не могла вырваться. Мне было так жутко! Чуть было не сломал мне руки. А я ничего не могла сделать. Он совершенно не соображал, где он и что с ним происходит. А неделю назад я проснулась и увидела, что он сидит на постели. Зрачки у него, еще луна в окно светила, блестели в темноте. Посидел так с безумным взглядом и лег опять спать. И самое главное, что он с утра совершенно ничего не помнил. Все вы возвращаетесь оттуда ненормальными! Вам кажется, что вы здоровы, что мы ничего не замечаем. Вам кажется, подумаешь, прошло два года, вернулись домой, как ни в чем не бывало. Нет, Олег! Мы провожали одних мужчин, мы провожали на ту войну наших молоденьких мужей, чистых, добрых лейтенантиков. Мы были заворожены вашими офицерскими погонами! А получили после Афгана взамен совсем других! Где те лейтенанты, в которых мы влюблялись? Где?!

Нина заплакала, но быстро взяла себя в руки,

…сильная баба!.. бой-баба! она и мужскими грубыми, матерными

словами запросто забросать может… и душевная… ты хорошая, Нина, очень

хорошая… ты все понимаешь…

смыла с лица потекшую черными струйками тушь, посмотрелась в маленькое зеркальце на стене, поправила прическу, вынула из духовки горячее:

– Пойдем, горячее готово. Надо вычеркнуть, надо постараться забыть этот Афган. Иначе будущего не будет. У нас двое детей с Женькой. Мы должны жить ради них! А у тебя – дочь, и жена прекрасная, на такую жену молиться надо! Не можешь жить будущим – живи настоящим! Радуйся жизни! Все будет у вас хорошо.

…если б я мог… я стараюсь жить настоящим… потому что

прошлое ушло, прошлое не вернуть, а будущего может не

быть вовсе… но это так неестественно для русского

человека!.. русский человек не умеет жить настоящим, он

либо живет завтрашним днем, либо вчерашним,

воспоминаниями живет… вот еще почему мы никогда, мы

редко находим счастье… счастье – это понятие настоящего

времени…

Шарагин прижался к холодному стеклу: лбом, щекой, носом, губами, и снова лбом, будто хотел вдавиться в стекло, и так стоял у окна на кухне; холод частично замораживал, успокаивал нарастающую боль в голове. Он не понимал, откуда берется боль, где зарождается, куда исчезает затем, закончив измываться над ним, вымотав его; он только уверен был, что неприступна она, и ни за что не оставит его в покое, что боль стала частью его жизни. Он открыл окно на кухне и жадно глотал морозный воздух, замечая сквозь боль желтый свет уличного фонаря летящий через этот свет снежок, и чью-то одинокую фигуру в шинели, идущую с поднятым воротником наперекор желтому свету фонаря и падающему снегу.

…у меня не осталось сил терпеть…

Чиркнул спичкой, закурил.

…чтобы выстоять, надо верить… а где ее взять, веру? сколько всего думано-

передумано! сколько переговорено! а выход не найден… лишь тяжелей на

душе осадок от сознания того, что все не так, как думалось когда-то…

…легче всего отказаться от красного флага, под которым шел в бой против

немцев дед… и мы в Афгане…

…если отказаться от красной звезды, от серпа и молота, что ж останется? во

что тогда верить? ради чего жить?..

Почудилось, что он в доме родителей, и вовсе непонятно: то ли в отпуск приехал, то ли накануне из госпиталя выписался, – что вот только-только закончили разговор с дедом, пожелали друг другу спокойной ночи. А за оконной рамой с облупившейся краской

…точь-в-точь как у родителей…

висела ночь, прохладная, тихая, освещенная месяцем. Не влекла она Шарагина, как раньше, как всегда, не радовала, как не радовала вообще больше жизнь. Несла жизнь одни тяготы, неведомые испытания готовила.

…ради чего это все? и как дальше? в чем найти опору? как вернуть веру?..

Оконная рама поделила ночь на квадратики. В верхних – небо и месяц. В нижних – хмурый двор, угловатые коробки домов, силуэты деревьев.

…вертикаль и горизонталь…

И вышел крест. Перед ним предстал Крест!

…недаром крестил Русь Святой Владимир… вот же он – Крест… вечно с

нами… вечно нести его России… значит, и мне тоже…

Месяц прямо-таки облокотился изогнутой спиной на вырисовавшийся в окне крест, передышку себе выпросил,

…нехорошо, на посту-то…

и пока Шарагин курил, месяц оставался не потревоженным, а стоило Шарагину загасить сигарету и приподняться, как месяц очнулся, спохватился, что задремал, и поплыл дальше, притомленный, ожидая законной смены – неминуемого рассвета.

– Шарагин! – позвали из гостиной. – Что ты там застрял на кухне?!

– Сколько можно тебя ждать?! Давно нолито!

Нет, у был не у родителей, он был в гостях у Чистякова. Отчего-то сделалось страшно: навязалась мысль, что как будто кто-то подсматривает за ним, подслушивает его мысли, как тогда в госпитале. Он заопасался, что этот кто-нибудь узнает, и встанет между ним и…

– Я пойду, мужики, – превозмогая боль, Шарагин натянуто улыбнулся. – Все было прекрасно. Не обижайтесь, но пить я больше не буду. Мне завтра заступать ответственным.

– Что значит: не буду? – удивился Женька.

– Я тебя не узнаю. Давай тогда хоть на посошок, – предложил Зебрев. – В кой-то век встретились.

– Нет, мужики, не обижайтесь.

– Папуля, ты куда? – подошла Настюша. – Не уходи.

– Я пойду погуляю, милая. Вы с мамой посидите еще. Я буду вас дома ждать.

Чистяков проводил. Обнялись в дверях. Крепко, как в былые времена, как в Кабуле, когда провожал Олег Женьку в Союз. Обнялись, будто расставались навсегда…

– Ленка, что с тобой? – Нина Чистякова перестала мыть посуду, пристально посмотрела на подругу. – Говори, говори. Ты плохо себя чувствуешь?

– Я беременна… Только вчера узнала. В поликлинике была, – на мгновение по лицу ее пробежал испуг. Она сидела сникшая и потерянная. Даже открыв Нине тайну, которую носила в себе в догадках уже какое-то время, не знала она, то ли радоваться, то ли горевать.

– Ой, Ленка! – слезы жалости вдруг выступили у нее на глазах. – А Олег знает?

– Нет, пока не знает. Я вообще никому не говорила.

– Надо было сейчас сказать!

– …

– А что ты решила?

– О чем ты? – не поняла сразу Лена.