Чтение онлайн

Лично я тех, с кем страдал в спецшколе и кого знал, встречал по этапам в тюрьмах и колониях, а также и тех бывших воспитанников, кто был там и до меня, и после меня. Насколько мне известно, сейчас в той спецшколе громадные изменения в лучшую сторону, но есть негативные явления и до сих пор.

Так вот, могу указать здесь, кого встречал и помню пофамильно. В 1979 году я сидел в одной камере усиленного режима в Новочеркасской тюрьме со Скворцовым Николаем из Константиновска. За убийство и еще что-то он сидел. У него было 9 лет лишения свободы, а у меня 7 лет. В колонии я сидел с ним тоже в одном отряде, и такое вот совпадение: ведь и в спецшколе мы были в одном отряде. И так судьба свела, что по другому сроку на уже строгом режиме в городе Шахты я был в одном отряде с этим же Скворцовым Николаем, но у меня было 6 лет нового срока, а у него 3 года. А после освобождения он попал опять за тяжкие преступления (кажется, в Константиновске), и дали ему около 15 лет, и сейчас он сидит на строгом режиме в Батайске.

Мы проверили и подтвердилось: действительно, Скворцов отбывает уже третий срок: первый был за грабеж и убийство, второй — за кражу, третий — за сопротивление работнику милиции и кражу.

Сидел также из моего отряда в спецшколе со мной в колонии усиленного режима Рогов Сергей, и с ним я встречался здесь в СИЗО в 1988 году. У него уже был строгий режим и тоже тяжкие преступления, судя по слухам.

У Рогова, как мы установили, уже три судимости: первая — за причинение тяжких телесных повреждений со смертельным исходом, вторая — за угон машины, третья — за причинение тяжких телесных повреждений.

Кисляков (имя не помню) сидел со мной в одном отряде на усиленном режиме: тоже тяжкие статьи, если мне не изменяет память. Проскуряков (имя не помню) тоже примерно за то же. Кашнов Иосиф из города Волгодонска за тяжкие преступления сидел, не знаю точно где, но была у него раскрутка в зоне, и освободился он из особого режима, когда уже было ему за тридцать лет. Кажется, он опять сейчас сидит, если меня правильно информировали. Малый Сергей тоже сидел со мной на строгом режиме. Он из города Волгодонска и на усиленном сидел со мной в соседнем отряде. Кривовицыны братья-близнецы Юра и Женя тоже сидели, сейчас они еще на свободе. Толокольников Саша, покойный, сидел и на общем и на строгом — и не раз, и он кончил свою жизнь, если это правда, в городе Шахты в соседней колонии. Тубанар [паникер], не захотел дальше жить и специально сделал себе укол-передозировку какого-то вещества.

Как мы видим, своеобразная вырисовывается картина. Но это еще не все.

Вася Петруньков сидел со мной на усиленном режиме. В спецшколе мы с ним были в одном отряде и на строгом сидели где-то в области — кажется, на Хатунке. Хазов Сергей был со мной в одном отряде в спецшколе, сидел со мной на усиленном режиме и теперь где-то на строгом режиме сидит, а может, уже освободился.

Для справки. Петруньков имеет уже три судимости: первую — за изнасилование, вторую — за хулиганство, третью — за тройное изнасилование и отбывает 12-летний срок лишения свободы. В отличие от этого насильника, другой «соученик» Муханкина Хазов — по преимуществу грабитель и тоже отбывает третий срок. Так что общая картина получается весьма неприглядная, в чем нельзя не согласиться с Муханкиным. Правда, как увидим, лишь отчасти.

Выходит что-то не так воспитывают в той спецшколе детей, если выносится оттуда столько злобы и ненависти, и отражается это на безвинных людях, как отражение ужасное от зеркала к зеркалу и от него — в общество. Луч этот поражает всех подряд, кто попадает под него. И такие рассадники зла для детей от 11 лет, попавших туда, еще существуют. И вот вам пример — я и моя оконцовка (а другие примеры выше приведены мною пофамильно). Об этом можно было бы и в конце написать, но пусть будет так, как получилось.

Впечатляет печальная статистика, к которой подводят нас наблюдения Муханкина, при том, что он, похоже, не знает о «подвигах» ряда своих сотоварищей. Не упоминает он о таком очевидном рекордсмене воровства и разбоя, как Костенко, имеющем уже шесть судимостей; о Костышине с четырьмя судимостями (в том числе и за убийство), о Калоше (с тремя судимостями), о Грибове (с четырьмя судимостями). В целом же из 19 маленьких правонарушителей, с которыми Владимир находился в одном отряде в Маньково, на начало 1996 года 14 были уже привлечены за различные противоправные действия и не однажды побывали в зоне. Ясно, что при таком положении дел ни о каком перевоспитании говорить не приходится. Напротив, возникает, действительно, такое представление, что спецшколы — это некие «рассадники зла» и тот, кто в них попадает, может лишь раз и навсегда увязнуть в трясине жестокой, аморальной воровской и разбойничьей жизни.

Все это так, и непутевые мальчишки, прибывшие с Владимиром Муханкиным в Маньковр, выросли в матерых хулиганов, воров, грабителей, убийц и даже насильников. Но никто другой из них не стал, однако, серийным убийцей. И это лишний раз говорит о том, насколько специфична проблема серийных убийц, совершающих преступления на сексуальной почве. Ведь криминальная среда, плодя множество различных моральных уродов, никогда, наверное, не произведет серийного убийцу из того, в ком нет определённой предрасположенности к этому, кто не испытал сильнейшей психической травмы в детстве, не возненавидел свою мать, в частности и женщин в целом, кто, испытывая трудности с реализацией более естественных сексуальных желаний, не нашёл для них суррогатных видов замены, компенсирующих не утоляемые иначе неудержимые разрушительные желания.

Впрочем, о феномене серийного убийцы речь еще впереди.

Итак, свобода. Для кого-то желанная, необходимая, дающая, наконец, возможность ощутить вкус к жизни и, отринув кошмар спецшкольного ада, попытаться реализовать себя. А для кого-то, напротив, обескураживающая, ибо вне замкнутого, охраняемого исправительно трудового учреждения приходится уже испытать всю ответственность выбора, что и само по себе непросто, а в случае Владимира Муханкина было осложнено началом формирования подспудных, не дающих покоя пристрастий.

Многого из пережитого, конечно, не описать, с чем встретился я, что увидел своими глазами на свободе и с чем столкнулся. Я был дикарь, деградировавший и не знавший, как жить в новом для меня мире. И что мне делать, и как мне быть, я тоже не знал, и чувствовал, что не смогу жить как все, и это меня угнетало. Я ненавидел себя и окружающих и больше старался быть один. Жизнь я подымал по-своему и большей частью тем, 12-13-летним, умом и немного — 16-летним.

Я с месяц, может быть, погостил у бабушки, как вдруг однажды на улице меня ловит участковый, хватает за шиворот и тащит в сельсовет. Там (и по дороге) дал мне по бокам и объяснил, чтобы я в тот же день исчез из колхоза. Ты, говорит, должен находиться не здесь, а в городе Волгодонске и стоять давно на учете в милиции. В тот же день случайно в колхоз приехал отчим на машине, и вместе с ним я отправился в Волгодонск.

И вот я становлюсь на учет, а в горотделе для профилактики меня побили не сильно, но чувствительно. Объяснили, конечно, как мне жить и что я могу делать, а что нет, и где мне быть и до скольки, а где нет». За провинность, сказали, будут наказывать, а это значило, что будут долго и больно бить и пожаловаться будет некуда.

И что бесило: ведь ни один человек из начальства по-мужски не поговорил и не спросил, как я, что я, может, чем помочь, как лучше подойти к какому-нибудь сложившемуся вопросу, что в душе и сердце у меня и т. д. И чем меньше начальничек по званию, тем злее и гадостнее. И о какой человечности можно было говорить, если вокруг да около шакалы и твари позорные. Я для них был гадом, а для меня они были хуже гадов. Я до сих пор вижу в людях, не говоря о тех, кто стоит вроде бы на страже закона, те же крысиные повадки и всю гадостность, гниль, неумение выслушать и понять правильно человека. Они не имеют сострадания и не способны откликнуться с искренним сердцем на боль и беду ближнего. А если кто-то откликается, то вроде как глядя со своей колокольни: пусть де увидят, что они на копейку добра сделали, а эта копейка раздута чуть ли не на червонец.

Трудно, конечно, видеть в нашем обществе оплот гуманизма. О его жестокости и аморальности написано уже немало, и тут непросто что-нибудь прибавить. Воспитание адом, пройденное Муханкивым, также едва ли способствовало приобщению его к нормальной жизни. И все же, хотя он, в силу особенностей своего внутреннего устройства, неизменно стремится переложить ответственность на других, заметны вполне обозначившиеся крайности его воинственной асоциальной позиции. Даже подбор слов более чем красноречив: «шакалы», «твари позорные», «гады»… «С волками жить — по-волчьи выть» — к такому выводу явно подводит нас любящий пословицы, поговорки и клише рассказчик.