Чтение онлайн

Командир отошел от окна. «Что за дурная привычка у меня? — поймал он себя на мысли. — Только и делаю, что о судьбах мира размышляю. А ребята разбрелись по селу. Надо быть начеку: враг и мороз не дремлют…»

Политрук Авагян тем временем не мог оторваться от старого номера «Правды», чудом попавшего сюда с Большой земли. Газета была зачитана до дыр. Но сквозь потрескавшиеся стекла очков политрук видел и то, что стерлось или выцвело, потому что держал в руках свою газету, ощущал свой мир, грезил о своем, родном.

Село вдруг ожило. Захлебнулся вой вьюги. Послышались выстрелы, и шум, нарастая, заполнил школу. Грузовик, битком набитый солдатами, подкатил к школе. Часовой окликнул:

— Стой!

Русский язык выдал его. Сидевший рядом с шофером взводный крикнул во все горло:

— Партизаны!..

Часового убили наповал. Взвод полицаев ворвался в здание школы.

До второго этажа поднимались беспрепятственно. Потом ударила очередь из автомата — передние попадали, остальных осадило назад. Но голос взводного подстегнул их вновь.

На перилах повис убитый боец, открывая путь наверх. Полицаи бросились к учительской. Дверь не поддавалась. Тогда застрочили автоматы, превращая ее в решето. Изнутри послышался глухой стук упавшего тела.

Вдруг распахнулась дверь соседнего класса, и станковый пулемет обрушил на ворвавшихся ливень огня. Часть осаждавших залегла, другая скатилась вниз по лестнице, но выбраться было невозможно. Прицельный огонь с улицы загнал полицаев обратно.

Точно стадо баранов, взвод бандитов метался от стены к стене. Зажатые в клещи, оказавшись меж двух огней, враги поднимали руки вверх. Пятнадцать пленных, двадцать один убитый.

Ваака снова ранило, на этот раз в колено. С лестницы его несли на руках.

— Сжалься, лейтенант, пощади!..

Ваан то ли не слышал, то ли не услышал: его сжатые до крови губы вынесли предателям приговор: «Какие бойцы из них вышли б, служи они родине. Но сейчас никому пощады не будет!»

— Сжалься, лейтенант, прости!

Ваан даже не оглянулся в их сторону. Дружный залп хлестнул по ушам. Вьюга окончательно улеглась.

Завен сидел у печки, занимавшей треть хаты, и смотрел на озорные языки огня. Распластанная на стене его тень мерно покачивалась. Хозяйка, глухая беззубая старуха, без конца что-то бормотала, голос ее был скрипучий, столетний, слова перекатывались во рту, как горячая картошка, обжигая язык. Завен помешивал угли. Из соседней комнаты вышла невестка старухи — Екатерина, с открытым лбом и большими, безразличными ко всему глазами. Белая шаль закрывала ей плечи, охватывала талию, вырисовывая ладную фигуру. Женщина подсела к огню рядом с Завеном.

— Пять лет на ладан дышит, никак не умрет.

— Жестокая вы, Катя, — сказал Завен, — пусть себе живет…

— А что ей жить? — скользнула она по его лицу своим равнодушным взглядом. — Ничего не слышит, не помнит, кроме желудка, ничего живого в ней не осталось. Она даже не знает, что кругом война. Каждый гуманный человек должен желать ей покоя в этом неспокойном мире.

Завен молчал. Не хотелось разговаривать. Женщина смотрела на него задумчивыми глазами, немой просьбы которых он будто не понимал. Он знал, что в первые месяцы войны немцы убили ее мужа, политрука небольшого партизанского отряда. Голод унес единственную дочь. Осталась она одна со своим горем и отрешенной от дел мирских свекровью.

Старуха не отрывала глаз от защитного цвета вещмешка. Огонь выдыхался, а притаившийся за дверью холод вползал в хату и растекался по стенам и по полу, трогал незащищенную спину бойца, посягал на тепло Катерининой шали.

Завен принес дров, очаг ожил.

— Не спится что-то…

Глаза ее зло сверкнули:

— Тебе, никак, красивая женщина покоя не дает?! — попыталась улыбнуться она. — Не люблю мужчин, которые ходят вокруг юбки.

Завен не сразу нашелся что сказать.

— Да нет, Катя… Я…

— Ты и все вы, мужчины, попрошайки, стоит встретить женщину. Воюете между собой, а страдает наша честь.

— О чем вы, Катя? — почти закричал Завен.

— А ты не ори. По опыту знаю. Офицер, расстрелявший моего мужа, в тот же вечер пожаловал ко мне за любовью. Показал мне, как изголодавшейся собаке, кусок колбасы и взамен потребовал ласк, а я его избила. Так, знаете, по-мужски.

На другой день меня выкрали из села партизаны. Потом по одному объяснялись в любви. Надоело. Вернулась домой и живу, выслушиваю проклятья старухи и плоские шутки таких вот похотливых попрошаек.

Женщина никому больше не верила. Завен понял, что доказывать обратное бесполезно. Она умолкла и уставилась на огонь.

— Солдат, я два дня во рту крошки не держала, может, развяжешь вещмешок?

— Сейчас, Катя, чаю попьем и поужинаем.

Она поднялась и поставила чайник на огонь. Угли зашипели и мигом слизнули капли воды с его боков.

Поужинали. Старуха заснула, прислонившись к стене.

Катя ела без охоты, как бы по обязанности. Откуда-то взялась литровая бутыль самогона. Разлила по стаканам. Один придвинула Завену, другой сгребла сама, поднесла ко рту.

— Пей, солдат, без тостов…

Второй стакан водки зажег Катины глаза. Она сорвала со стены гитару без доброй половины струн, и пальцы ее подчинили себе непослушный инструмент.

— Споем! — Пальцы забегали по струнам.

Сердце Завена сжалось.

— Пора спать, — сказал он, — отдохнуть надо…

— Нет, — всхлипнул ее голос, — отдохнем уже в могиле. Живому человеку нет покоя. Выпьем!..

Песня охрипла, завиляла из стороны в сторону.

— Солдат, я ведь хорошая, правда? — тряхнула она плечами перед зеркалом.

— Хорошая, Катя, иди спать!..

— А почему ты меня не обнимаешь, черноглазый?

Катя вдруг обхватила его шею и бархатными губами припала к его губам. Водочный перегар чуть не задушил Завена. То была похоть плоти и только плоти. Требование, лишенное души. Он попробовал укрыть ее одеялом, женщина запротестовала:

— Настоящий мужчина так бы не поступил…

И с необыкновенной быстротой стала раздеваться. Завен отвернулся. В углу перед иконой горели две свечи, освещая стыдливый лик богоматери. Зеркало вместило божественность и рубенсовскую наготу. Пугливые языки пламени ощупывали полумрак хаты. Он задул свечи.

— Света, солдат, света! — закричала Катя. — Ты боишься красоты?.. Тешь мое женское самолюбие. Люби по-настоящему!

Силы оставили, она упала на кровать. Завен, сидя у нее в ногах, слышал прерывистое дыхание. Потом она затихла, забылась. На ощупь он нашел в темноте ее жаркое тело, заботливо укрыл и неслышно вышел из хаты.