Чтение онлайн

Милая «Ирина Скобцева»!

Терпимость не универсальное снадобье ото всех бед, ото всех печалей, но если у женщины на руках такие бинты, если у женщины пальцы, задубевшие от едучей соли, с пергаментно сморщенной от холодной и горячей воды кожей, — терпимость в самый раз. Такой женщине лично я многое простил бы.

В предзакатные часы остров освещался иногда поразительно, от елей по сопкам опрокидывались задиристые, как рыболовные крючки, тени, но его облик все равно оставался приветливым, и отовсюду струилось тихое сияние, будто через витражи огромного храма. Только море сгущало синь свою, куталось в дымчато-перистые хлопья…

В предзакатные часы сопки дыбились ржавой жестью, будто брошенные в полыхающий малиновым жаром горн и уже накалившиеся — вот-вот начнут плавиться и течь. Где-то далеко среди моря все зримей к ночи утверждался Тятя этаким усталым владыкой, наконец отряхнувшим звонкую мишуру дневного парада. Теперь обнаружилось, как стар он, и сед, и костист, прорезались глубокие морщины рвов, начиненных ножевыми оползнями снега.

Сегодня было очень тихо вокруг. И из этой тишины внезапно донесся приглушенный стрекот, он все нарастал, будоражил, заставлял недоуменно вертеть головой.

Но навстречу мне и Соне шла только гордая такая девушка в красном с облегающим воротом свитере, в жесткой юбке. Похоже было, что стрекочет у нее что-то внутри, дает о себе знать какая-то хитрая заводная машинка. Но в одной руке она несла хлеб, а в другой… а в другой озорства ради зажала, наверное, цикаду, и стрекотала эта цикада безостановочно, так что просто поражало, откуда столько трескучей, самосотрясающейся энергии в ее тщедушном каркасе из сухожилий, в каркасе, почти лишенном плоти и крови.

Девушка была хороша и серьезна видом, и казалось, что она освобожденно вышла прямо из этого заката, как выходят из парной бани на свежий воздух. Ноздри ее настороженно и радостно трепетали, глаза искали что-то свое, недоступное чуждому и равнодушному взору, а цикада стрекотала и стрекотала. Хотя нужно заметить, что этот ее назойливый стрекот чуточку не подходил к красному свитеру, черной юбке и как бы невидящему взгляду девушки, но, может, это было уже не так важно.

Девушка с цикадой прошла, а мы долго еще стояли, глядя ей вслед, завороженные непривычностью ее вида и отчужденностью глаз.

— Смешная какая-то, — сказала Соня, пожимая плечами.

— Красивая, — сказал я. — Неужели и эта работает у вас на заводе?

— Не знаю. Наверно, Может, в другом цехе.

— Странная. Интересно жить, когда люди странные.

Соня суховато заметила:

— Если они сами не очень упиваются этой своей странностью. А то и работать некому будет.

Но Соня тоже ведь ни на кого не была похожа, тоже выглядела иной раз странной, хотя и не подозревала об этом! Может, и лучше, что не подозревала.

Над бухтой шмелями жужжали растревоженные радиолы. В одном углу какая-то истинно русская душа с потягом, так что сердце обрывалось, вела-выводила: «Я знаю, у красотки есть сторож у крыльца. Никто не загородит дороги молодца!», а в другом, игриво частя, ей пошловато, но со знанием дела возражали: «Ах, зачем такая страсть? Ах, зачем красотку красть?»

Соня хохотала.

— Это ребята на рефрижераторах чудят. Я их знаю.

— Я их не знаю, но ребята, видно, юмористы, — пришлось мне согласиться. — С таким народом не заскучаешь.

Мы возвращались из клуба, где проходило шумное собрание в связи с тем, что завод в середине сентября уже выполнил годовой план выработки продукции. Директор сказал особо прочувствованные слова о студентах, самоотверженно, не жалея ни времени, ни сил, трудившихся на путине. Поэтому у Сони настроение было приподнятое — приятно, когда хвалят. А к тому же сегодня впервые за всю путину объявили выходной день — точнее даже, выходной вечер. Благо не поступала рыба. В клубе накурили, сгустилась над головами перхучая облачность, протуберанцами разгорался и опадал накал лампочек, волосы вставали дыбом — студенты пели со сцены про бухенвальдский набат… А потом некая фифа из местной самодеятельности почти вслед набату завела скрипучим голоском о том, что «…в высоких стенах общежитья я горе свое изолью». Черное ее платье было оторочено презренным заячьим мехом, и она потела от этого зайца и от этой песни, в которой решила излить свое «горе», и неприятно было видеть на сцене такую упитанную после траурно-трубных слов о Бухенвальде.

— Убежим, — сказала Соня, — хватит, пожалуй. А то я начну свистеть. А потом еще — у нас ведь выходной вечер!

…Под щелястым штакетником сидел пьяный парень, мыча что-то невразумительное.

— Ага! — сказал я мрачно. — Есть все-таки жизнь на Марсе! Нет, здешние ребята и впрямь юмористы… А говорили, что на острове сухой закон, пить нечего.

— Нечего, — заверила меня Соня. — Разве морскую воду. Но свинья всегда лужу найдет.

Вечерняя улица шелестела голосами, этак неторопливо проплывали парочки, парочки, преимущественно девушка с девушкой, и девушка девушке сообщала:

— …Думала-думала я, что сотворить с этим капроновым платьем, уже и на барахолку ходила, и туда, и сюда…

А следом — вкрадчиво-поучающий голос парня:

— …Или ты отдаешь себя, допустим, любви, или ученой степени. Тут все зависит, куда ты поворачиваешь…

И опять девушки — наверное, студентки:

— …Не разделяю твоего беспокойства. Ну, шут с ним в конце концов, с этим Виктором. К подобным историям нужно относиться мудрее. Знаешь, как гласит третья заповедь корана: «Все будет так, как должно быть, даже если будет по-другому».

— Метафизика, — прозвучал суровый ответ. — А тут, Симка, знаешь, — как ножом по живому…

Подобные разговоры в сумерках, когда почти не видно лиц и уже проклевываются желтыми цыплятами первые звезды, сотканы из немыслимых днем откровений и ерунды, из недомолвок и томительных полуслов-полушелестов, они не имеют обычных для них трезвых значений — в них есть что-то от поэзии, от хмельного питья, даже если это про барахолку.

А где-то на горизонте еще дотлевала на корню полоска шафрана. Он был приглушен и мил понимающему сердцу, как шепот любимой.

И где-то стрекотала цикада — суматошный верещал кузнечик. Его трескучая песня становилась все напористей.

Я тронул руку Сони: не у нее ли в кулаке зажато это наваждение? Я бы ничуть не удивился.

Но стрекот донесся уже откуда-то издалека. Где-то стороной возвращалась от моря девушка с цикадой.

— И вообще, — вдруг остановилась Соня, — почему бы нам не прогуляться к морю? У нас уйма времени, выходной вечер, выходная ночь, а завтра я заступаю только в третью смену. Давайте пригласим девочек. Заодно уж я что-то накину на плечи, а то зябко.