Чтение онлайн

Его жизнерадостная улыбка на миг погасла, когда его взгляд упал на шумную компанию мальчишек, толкавших друг друга и громко хохотавших. На некоторых были нарукавные повязки со свастикой, чёрный и красный цвета резко выделялись даже в сумерках. Один выводил что-то краской на кирпичной стене. Манфред смог разобрать слова Blut und Ehre. Кровь и честь [4] . Другой мальчишка, обведя взглядом Эдеров, резко выбросил руку вверх, словно бросая вызов.

– Хайль Гитлер! – выкрикнул он, и в его голосе прозвучали одновременно насмешка и угроза; нацистскую партию объявили в Австрии вне закона ещё год назад, но это не особенно подействовало на её сторонников.

Манфред опустил взгляд, обнял жену и, ничего не ответив, продолжал путь. Иоганна задумчиво обвела глазами светловолосых, стриженых, ясноглазых мальчишек. Биргит скривила губы и отвернулась. Один паренёк дерзко уставился в глаза Лотты, она вспыхнула и поторопилась нагнать отца.

– Поживее, девочки, – проворчала Хедвиг, хотя все уже отошли прочь от компании. – Становится поздно.

Тени стали длиннее, а небо – темнее, семья, прибавив шаг, торопилась на Гетрайдегассе, где ждали пирожные, и Лотта затянула последний куплет «Лорелей». Биргит и Иоганна охотно присоединились, и три голоса наполнили подступающую ночь меланхоличной красотой.

Зальцбург, август 1936

В кухне было душно. Иоганна закатала рукава блузки, но та всё равно липла к лопаткам, а на груди выступил пот. Мать пекла хлеб, и Иоганна, конечно, тоже.

Она уже не помнила, кто и когда распределил между ними обязанности, но Биргит всегда помогала отцу в магазине, она – матери по дому, а Лотта… что делала Лотта? Она смеялась, и пела, и делала мир прекраснее, и никто не требовал от неё большего, потому что Лотта наполняла всё вокруг радостью и гармонией. В сентябре она должна была стать студенткой Моцартеума, изучать вокал, теорию и композицию. Их маленький жаворонок расправлял крылья.

– Иоганна, печка, – скомандовала Хедвиг, и девушка молча подошла к печи, сунула внутрь несколько поленьев и задвинула заслонку. Кухня её матери, думала она порой, была самой старомодной во всём Зальцбурге.

Хедвиг Эдер не признавала современных удобств; свою кухню она обставила по примеру той, где прошло её детство, и, войдя в это просторное помещение, можно было подумать, что вы оказались в тирольском фермерском доме. Здесь были деревянный стол и скамьи, большая печь, а пучки сушёных трав и связки лука свисали с потолка и болтались между старых медных кастрюль и сковородок. Правда, несколько лет назад она неохотно позволила мужу купить холодильник, поскольку было невозможно хранить пищу в леднике или ручье, как было принято у неё на родине, в горах.

Тем не менее Хедвиг настаивала, что всё нужно делать так, как было заведено в её детстве: печь хлеб, красить ткань, сушить растения, разливать варенье по банкам. Не хватало ещё делать всё это по-новому или, что ещё хуже, покупать в магазине! Достаточно и того, что ей, как всему Зальцбургу, приходилось брать молоко у молочника, каждое утро проезжавшему по улице под грохот бидонов. Будь у Хедвиг такая возможность, она держала бы корову.

И во всех домашних делах Иоганна была её помощницей.

Она взялась за эту роль с решительным прагматизмом, унаследованным от матери, и в молчаливой солидарности работала бок о бок с ней, находя удовольствие в маленьких достижениях: свежей золотистой буханке, накрахмаленной рубашке, отполированном столе. Она не особенно любила учиться, как ни старался отец привить ей свою любовь к музыке и книгам, и предпочитала практичное и осязаемое туманному и абстрактному.

Но спустя четыре года после того, как окончила школу при монастыре, где учились и её сёстры, незамужняя и не имеющая никакой надежды это изменить Иоганна стала чувствовать, что задыхается, и это было никак не связано с душной кухней.

– Вот так. – Мать вынула из духовки круглые буханки, и на её лице появилось выражение почти мрачного удовлетворения. – Готовы. – Она взглянула на часы, висевшие над дверью, и Иоганна потянулась за маленьким медным чайником, в котором они всегда варили кофе. Каждый день Иоганна относила поднос с чашками Биргит и отцу, а потом садилась за стол в кухне рядом с матерью, и они пили кофе в дружеской тишине.

Порой им составляла компанию Лотта, но чаще всего она брала свою чашку и уходила в гостиную сидеть за книгами, оставляя Хедвиг и Иоганну наедине. Место каждой из них было давно обозначено, Иоганна понимала это, но сегодня решила всё изменить.

Она подождала, пока сварится кофе, поставила на поднос чашки, блюдца и стаканы с водой и понесла всё это в дальнюю комнату, где отец и сестра склонились над кусочками металла и, щурясь, разглядывали их – всё это казалось Иоганне таким утомительным.

– Спасибо, майн шатц [5] , – с тёплой улыбкой сказал Манфред, и Иоганна опустила голову, слишком волнуясь, чтобы ответить. Ей было не присуще волноваться, она всегда была прямолинейна, порой почти до грубости, и порой отец смеялся, что при Иоганне никто не рискнёт вспомнить немецкую пословицу «это не годится ни для варки, ни для жарки» – она тут же наденет кастрюлю ему на голову и пристукнет кулаком. Иоганна смущённо улыбалась, принимая это за комплимент своей силе.

И эта сила сейчас была ей очень нужна.

Мать уже сидела наверху за столом и прихлёбывала кофе, наслаждаясь полуденным солнцем. Её спина, обычно прямая, теперь согнулась от усталости, лодыжки распухли от жары, так что она скинула туфли, и толстые вязаные чулки собрались вокруг ног слоновьими складками. Иоганна вдруг застыла в дверном проёме, поражённая мыслью, какой же старой выглядит мать – её волосы, как всегда, стянутые в тугой узел, стали скорее серыми, чем золотыми, на лбу прорезались глубокие морщины, по румяным щекам бежала паутина вспухших вен, крепкое тело обмякло.

Она никогда не была красивой, но муж, будучи на пять лет младше и на четыре дюйма ниже, был предан ей всю жизнь. Манфред встретил её, прогуливаясь неподалёку от Иннсбрука. Много раз он рассказывал Иоганне историю, как увидел Хедвиг, пасущую коз на лугу, и влюбился с первого взгляда. Иоганне казалось романтичным и вместе с тем нелепым, что её мать, такая простая, такая бесстрастная, могла молниеносно влюбить в себя такого очаровательного и милого человека, как их отец, но не сомневалась в правдивости его слов, доказательство которых видела каждый день.