Чтение онлайн

– Где наша идентичность как нации, наша культура как народа? – спрашивал он иногда, собрав своих друзей в их гостиной, неформальном салоне членов Христианско-социальной партии и ветеранов войны, которые говорили о политике и религии и мечтали всё вокруг изменить.

С точки зрения Иоганны они были просто компанией ворчливых стариков, за бренди и сигарами оплакивающих времена, которых давно нет. Всё, что знала она, было это – маленькая страна, а не империя, провинциальный город, который каждое лето во время фестиваля пытался ненадолго стать городом-космополитом. И кухня. Вечная кухня.

Она вздохнула, зная, что ей нужно утихомирить и убедить мать, если она хочет хотя бы немного надежды на достижение своей скромной цели.

– Даже если войны не будет… мир меняется, мама, во многом. Я хочу освоить полезные навыки. – Когда Хедвиг не ответила, Иоганна добавила, не в силах сдержать напряжения: – Если Лотта может учиться музыке, почему я не могу учиться печатать?

Хедвиг пренебрежительно фыркнула, стоя спиной к Иоганне, жёсткая и непреклонная. Внизу прозвенел звонок, кто-то вошел в магазин, и она услышала весёлый голос отца, приветствовавшего потенциального покупателя.

О, эта жизнь, подумала Иоганна, никогда не меняется. Изо дня в день всегда одно и то же – готовка, уборка, штопка, шитье. Здесь Иоганна проведёт её всю, здесь же и умрёт, и никогда ничего не случится.

– Ты не назвала мне причину, почему нет, – заявила она, и Хедвиг обернулась, с силой ударив руками по столу. Громкий звук эхом разнесся по комнате.

– Какую тебе ещё причину? Ты нужна здесь, и у нас нет денег на твою учёбу. Да гешайдере гибт нох! – есть ещё и другие, значили эти слова, уступи, перестань упрямиться.

Иоганна отвела глаза, борясь с желанием огрызнуться. Ничего хорошего из этого выйти не могло, но и сдаваться она не собиралась. Во всяком случае, теперь.

– Я их верну, – пробормотала она наконец, ненавидя себя за то, что её голос всё-таки дрогнул. Ослабел. – Когда найду работу.

– Работу, работу! – Хедвиг вскинула руки в воздух. – У тебя полно работы. Вот, – она бросила на стол тяжёлый мешок с грязной картошкой, а на Иоганну – многозначительный взгляд, – чисть.

Иоганна молча поднялась, взяла нож и принялась за картошку, а Хедвиг повернулась обратно к своим кастрюлям. В тишине был слышен только скрежет ножа, счищавшего длинные, грязные витки кожуры – чирк-чирк. Обе женщины словно ощетинились.

Снизу раздались смех, хлопанье и лязг двери, закрывшейся за ещё одним довольным покупателем. Воздух в кухне был густым и тяжёлым от недоброго предчувствия. Чирк-чирк.

Спустя бесконечные пять минут тишины постучали в дверь, на этот раз со стороны дома, в ту дверь, которая вела прямо наверх. Иоганна отложила нож.

– Я открою. – Она выбежала из кухни, довольная, что хотя бы ненадолго покинет гнетущую атмосферу. Смягчится ли мать хоть когда-нибудь? Нужно было придумать другой способ. Какой-нибудь, какой угодно; нужно заставить её изменить решение.

– А, это ты. – Она не смогла скрыть неприятных ноток, зазвучавших в её голосе, стоило ей увидеть Яноша Панова, точильщика ножей, раз в несколько недель обходившего все дома и магазины на Гетрайдегассе со своей тележкой, ярко размалёванной и украшенной разноцветными флагами. Грязная кепка была надвинута на его сальные волосы, улыбка обнажала поломанные зубы в пятнах табака.

– Здравствуйте, фройляйн Эдер. – Его тон был заискивающим, и если обычно Иоганна чувствовала к нему жалость, то теперь – одно только раздражение.

– Нам сегодня не нужно точить ножи, – сказала она, хотя и понимала, что мать рассердится. Им всегда нужно было точить ножи, но в таком настроении она была не способна даже пять минут развлекать простодушного точильщика. Его жалкое выражение лица и льстивые манеры напомнили Иоганне, что если мать не сжалится, он останется единственным мужчиной, с которым она обречена флиртовать.

– Уверены, фройляйн? – спросил он. – Ведь уже две недели прошло.

– Уверена, – отрезала Иоганна и захлопнула дверь перед его носом. Глубоко вдохнула и медленно выдохнула. На миг на глаза навернулись слёзы, но она сморгнула их. Она не расплачется. Не выдаст свою слабость даже самой себе.

Хедвиг стояла на лестнице, уперев руку в бок, её невозмутимая фигура вырисовывалась в гаснущих солнечных лучах.

– Кто стучал?

– Да просто болван-точильщик, – пренебрежительно ответила Иоганна. В ней клокотали гнев, тоска и, что хуже всего, давящее отчаяние. Повернувшись, она сморгнула последние слёзы. – Этот еврейский идиот.

– Иоганна! – Услышав голос отца, полный тревоги и боли, она замерла. – Как ты можешь такое говорить?

Манфред стоял в дверном проёме магазина, сгорбленный и печальный, его карие глаза были грустными.

– Но ведь так и есть, – с вызовом ответила Иоганна, пусть даже её щёки вспыхнули. Она знала, что так говорить и впрямь не следовало, и даже сама уже пожалела о сказанном, но обида и раздражение выталкивали из неё злые слова. – Он плюётся табаком, и от него воняет. Терпеть его не могу.

– Он такой же человек, – тихо сказал Манфред. – И наш Господь и Спаситель был евреем. Они – избранный Богом народ, Иоганна. Никогда не забывай об этом.

– Это просто точильщик ножей! – воскликнула Иоганна. – Даже мама зовёт его грязным. Почему тебя это так расстраивает?

Манфред молчал, уголки его рта опустились вниз, во взгляде читалась такая скорбь, что Иоганна съёжилась, сжала руки в кулаки, чтобы не начать теребить фартук. Почему она вообще сказала отцу такие слова? Она не хотела их говорить, конечно же не хотела, она всегда жалела Яноша. Она просто ляпнула, не подумав, но что тут такого ужасного? Многие люди гораздо хуже отзывались о евреях.

– Меня это расстраивает, потому что в мире слишком много зла, – тихо ответил отец, – и я знаю, как легко забыть об этом. – Иоганна покачала головой, то ли не понимая его слов, то ли не желая понять. – К тому же, – продолжал он, – Янош Панов родился в бедной семье, рано осиротел, его изгнали из России люди, ненавидевшие его только за то, кем он родился. У него не было возможности получить образование, обеспечить себя. Он много трудился и нашёл, как заработать себе на жизнь. И уже хотя бы за это мы должны его уважать. – Манфред помолчал. – Если он тебя как-то обидел…

– Нет-нет! – нетерпеливо крикнула Иоганна. – Но это неважно. Это всё неважно.

Отец шагнул к ней, его лицо стало очень серьёзным.

– Это очень важно, Иоганна, майн шатц. Это значит очень многое. И самый мой большой страх в эти тяжёлые времена – что это станет неважным, перестанет иметь значение, хотя такого никогда не должно произойти. Ты понимаешь?

Иоганна смотрела на отца, на его худые, поникшие плечи, простодушные, но серьёзные добрые глаза, грустную улыбку. Он казался хрупким, но в нём была внутренняя сила, на которую – она знала – она всегда опиралась.