Чтение онлайн

— Вот и труп красного довелось увидеть после двухлетней передышки… — проговорил какой-то старик и, сплюнув на землю, пошёл прочь. Вслед за ним ещё несколько человек также сплюнули и ушли. Я тоже, словно только так и следовало поступать, сплюнул на землю и тихонько вышел из толпы. Когда я повернулся, в двух шагах от того места, где я стоял, глаза резанул пронзительно яркий цвет кирпичей. Как ни странно, только тут я будто бы обнаружил эту страшную веру — чудовище с красно-коричневой шершавой кожей с примесью пурпурного, которое, подбоченясь, наблюдало за тем, как там в ночи, терзаясь в муках и отхаркивая всю боль через горло, умирает один несчастный; а утром, когда этот человек наконец превратился в отвратительный труп, и вокруг него столпились люди, чудовище, стояло за спинами зрителей, довольно ухмыляясь, мол, а я то всё видело…

Я тут же отвернулся. Снова был труп. И там, где лежало тело, начиналась лужайка, а там, где она заканчивалась, был рыжий холм из глины, которая идёт на изготовление кирпичей. И с того холма, пробиваясь сквозь сорняки и извиваясь, словно змея, протянулись сюда чёрные рельсы. Я почувствовал необъяснимый трепет. Из-за этих ярких красок, которые только что промелькнули, в глазах защипало до слёз. Я одной рукой ударил себя по лбу, чтобы избавиться от головокружения, и пошатываясь, побрёл в школу.

Занятия в школе были только до обеда. А мы, шестиклассники, вообще не отсидели ни одного урока, так как восстанавливали обрушившуюся в нескольких местах из-за ночного налёта глиняную изгородь. Мы возводили её, подтаскивая булыжники с ручья и перемешивая мелко нарезанную солому с жидкой глиной, из-за этого все мы с ног до головы были в глине — и руки, и ноги, и одежда. Выпачканные ладони лоснились на солнце, будто их намазали маслом, и глина на них, высыхая, без конца коробилась… Во время починки изгороди главной темой разговоров был увиденный утром труп партизана. Однако я про это не говорил ни слова. И что я мог сказать? Рассказать про то, как мне привиделся нереально зыбко-оранжевый призрак? Однако поймут ли меня ребята? Сказать, что одеяние партизана напоминало бродягу? Однако у них сразу бы вылетело в ответ, что партизаны обычно так и выглядят. Тогда, может, сказать, что я хотел обладать этим трупом? Но нет, этого говорить нельзя. Стоит только заикнуться об этом, как даже те, у кого и мысли такой не было, вслед за мной заявят, мол, и я, и я хотел бы, чтобы партизан был моим и только моим. Тогда о чём говорить? Вот то-то и оно, что говорить было не о чем. Единственное, что я испытывал, это головокружение. После школы ребята тянули меня сходить посмотреть на обгоревшие развалины. Однако я снова условился после обеда пойти к тому приятелю, который жил недалеко от больницы, и вернулся домой.

Брат с друзьями собрались в его комнате. Похоже, поездка, всё-таки, отложилась. Стоило только одному из них начать:

— Вот если бы мы утром выехали, то теперь бы уже…

Как другой прервал его:

— Да ну тебя, хватит уже!

Они расположились кто где — один растянулся на полу, другой, вытянув ноги, сидел у стены, третий лежал на животе.

Это нисколько не походило на то, что я мог наблюдать всё последнее время, когда, соприкасаясь друг с дружкой коленками, они сидели тесным кружком с улыбками на лицах. И мой брат, что совсем недавно с таким видом, будто у них какой-то немыслимый заговор, заносчиво бросал мне: «Давай, иди отсюда!», сегодня лежал посреди комнаты и не обращал на меня никакого внимания и лишь яростно нажёвывал бумагу и со смаком выплёвывал её в стенку напротив. Каким-то образом их уныние передалось и мне. А так как у меня с самого начала не было ничего радостного, что могло бы противостоять их меланхолии, то она легко перекинулась и на меня. Я тихонько, будто получив нагоняй, открыл дверь и незаметно выскользнул из комнаты брата.

Внизу, перед моими глазами, раскинулся центр города. И хотя сверху его освещали слабые лучи солнца, атмосфера, окутывающая город, была ещё мрачнее, чем утром. Повсюду царило полное затишье…

Отец с братом и его друзьями обедали, когда пришёл староста — собутыльник отца.

— A-а… Вы, оказывается, обедаете!

Было видно, что он пришёл о чём-то просить.

— Ну, рассказывай, что там случилось у вас? — спросил отец.

— Да не… Ешьте! Как пообедаете, расскажу, — ответил староста.

— Да чего уж там, говори!

— Так ведь разговор-то не из приятных…

— Да ладно тебе, говори…

— Э… Однако ж… в общем, я про труп пришёл сказать…

— Труп?

— Ага, тот тип, что лежит во дворе кирпичного завода…

— Ну и что с тем трупом?

Я сразу же затаил дыхание.

Со слов старосты, городские власти поручили заняться убитым районной администрации того места, где находился труп, в свою очередь районная администрация передоверила это местному самоуправлению, а так как за эту работу полагалось небольшое вознаграждение, то староста решил предложить отцу воспользоваться этим. Я жутко возненавидел его за то, что он пришёл именно к нам с такой просьбой. Ну и что с того, что отец работает в мясном кооперативе?! Однако, как ни странно, он весьма живо отреагировал на это предложение.

— Ну что ж, хорошо. А место для могилы где будет?

— Да на ближней горе его закопать, вот и всё… — ответил староста.

— Пообедаю и пойду, — окончательно согласился отец. На лице у старосты можно было прочитать явное облегчение, и со словами: «Ты уж не подведи!», он ушёл.

Слушая весь этот диалог, я так побледнел, словно сердце прекратило биться. Брат с друзьями недовольно перешёптывались, но их слова долетали до меня издалека, будто я слышал их во сне.

Ко мне снова привязалось наваждение. Перед глазами возник труп. Всё так же вниз лицом, с вытянутыми руками и ногами, он взмывает в воздух и, раскинув руки, летит к стоящему отцу. Плавно парящее по воздуху тело колышется даже от слабого дуновения ветерка. В глаза прежде всего бросается то, что у трупа непрерывно развеваются волосы на голове — так он с ветром избавляется от всей мерзости, что имелась у него, и теперь он, как будто человек, который вот-вот появится на этот свет… или нет, так как он всё потерял, то стал ужасно лёгким, словно малюсенькое жёлтое пёрышко цыплёнка, он становился всё легче и легче, и вот он уже летит по воздуху. Это было наваждение, от которого где-то там, в душе, начинало теплеть, словно безродный сирота боязливо шаг за шагом приближался к тому, кто вызвался заботиться о нём.

Теперь уже, стерев былое страдальческое выражение лица, труп улыбался краешками губ. Труп. Труп достался нам. И стоит только дотронуться до него, как он оживёт, всё также храня улыбку на лице. Я мельком взглянул на отца. Не говоря ни слова, он набивал рот рисом. Притихшие брат с друзьями тоже, уже молча, стучали ложками. Я поспешно схватил свою ложку и опять принялся за еду.

Немного спустя, когда все поели, отец, словно забыв обо всём на свете, и о трупе в том числе, улёгся на полу и закурил. Я следил за каждым его движением. Довольно долго весь его вид выражал полнейшее спокойствие. Однако затем, поковырявшись в носу жёлтым от курева пальцем, он громко крикнул брата, который отсиживался у себя. Тот заглянул в нашу комнату.

— Так. Давай собирайся, пойдёшь со мной на заработки! — бросил ему отец. И без долгих рассуждений, резко поднявшись с места, размашистой походкой вышел на улицу.

Замешательство брата и тенью промелькнувшая улыбка в покрасневших больных глазах отца. Ух! Как же я обрадовался! У меня даже вырвался вздох облегчения. Было такое ощущение, будто я избавился от тяжёлой ответственности, так как немного переживал за несчастного отца, которому пришлось бы одному заниматься трупом.

Взвалив на спину чиге [35] с мотыгой, лопатой и другими подручными средствами, отец возглавил шествие, я шёл за ним, а брат с друзьями, шумно галдя, шли вслед за мной.

Мы спускались с горы по глиняной дороге, отсвечивающей на солнце желтизной. Громкие голоса приятелей брата разносились по всей округе и отдавались эхом.

Однако стоило нам приблизиться к трупу, лежащему во дворе кирпичного завода, как наши рты захлопнулись. Что касается меня, то я почувствовал, как мною опять начинает овладевать то странное наваждение, виденное утром, которое никак и не назовёшь-то, кроме как сочетанием оранжевых цветов. Возле тела растерянно стояли староста, районный следователь и старушка, приходящаяся тёткой убитому, на их лицах явно читалось желание, чтобы зеваки разошлись. Когда мы, протиснувшись сквозь толпу, подошли к телу, староста представил отца следователю и старухе:

— Хоронить поручено ему.

Отец молча смотрел на труп.

— Буду очень признательна… — заговорила старуха, но не смогла закончить фразу и почтительно склонила голову перед отцом.

— Всё думали, куда он пропал… А он, смотри-ка ты, в красные подался… и вон в каком виде вернулся… Уж простите за хлопоты…

И старуха снова опустила голову перед отцом. Сколоченный из досок гроб был уже приготовлен. Отец наскоро обтёр тело паклей и уложил его в гроб. Один из товарищей брата ему помог. Перед тем, как закрыли крышку, старуха, склонившись над гробом, рассеянно погладила ладонью пожелтевшее лицо убитого. Её иссохшие руки с обвисшей кожей медленно двигались, а глаза были прикрыты тяжёлыми веками. И тень от гроба, колыхалась вместе с ветром над ровно лежащим телом.