Чтение онлайн

Еще несколько дней назад Грачеву показалось бы диким спокойно обсуждать план беседы с матросами, в то время как боевая тревога уже объявлена и через минуту-две, возможно, придется открыть огонь.

Но как ни плохо стрелял он в прошлый раз, вторая стрельба была все-таки уже второй стрельбой. Грачев волновался гораздо меньше и был уверен в том, что сегодня будет стрелять значительно лучше. А самое главное, люди, которые вели огонь из орудий его батареи, уже не были Грачеву чужими.

После отбоя, продолжая разбор первой стрельбы, Андрей снова вспомнил о Московском фронте. По тому, с какой жадностью слушали его батарейцы, Грачев понял, что сколько бы ни было тревог и забот, люди на "Буревестнике" ни на минуту не забывают о Москве. Здесь фронт был в десяти километрах, город и рейд непрерывно бомбили. И все же севастопольцы считали, что их положение терпимо. Они волновались за Москву, считая, что именно там, на подступах к столице, сражаются подлинные герои, что там и солдатам и морякам приходится гораздо труднее, чем здесь. Но Грачев знал, что в Москве с таким же беспокойством говорили и думали о Севастополе и севастопольцах.

* * *

Утро 17 декабря выдалось на редкость прозрачное и теплое. На небе ни облачка. Лазурное зимнее море, подернутое легкой рябью, дышало ровно и тихо. На обрывистых берегах подтаял снег.

Несмотря на ранний час, корабли, разбросанные по акватории Севастопольской бухты, вели огонь. Скоро клубы дымовых завес заволокли не только бухту, но и привокзальную часть города.

Со стороны Мекензиевых гор и Ялтинского шоссе доносился непрерывный грохот артиллерии и минометов. В бухте стреляли все корабли за исключением "Буревестника". Он вел огонь перед рассветом.

Поднявшись на ходовой мостик, Грачев поздоровался с Жолудем, которого должен был сменить на вахте.

– Видел?
– минер указал рукой на синее "окно" в дымовой завесе. В небе над бухтой правильной восьмеркой застыл яркий дымчатый след самолета.

– Разведчик?
– спросил Грачев.

– Разведчик. Высоко прошел. Боятся наших истребителей, - торжествующе усмехнулся Жолудь.

– Командир у себя?

– В штурманской рубке прикорнул, - ответил Жолудь.
– Сейчас, наверно, перейдем к холодильнику. Засек, проклятый, места стоянки.
– Жолудь, прищурившись, еще раз взглянул на оставленный разведчиком белый след.
– Ну, передаю тебе "Буревестник" с рук на руки, как живой, без единой царапины, сказал он, достал папиросу и закурил.

Грачев торопливо пробежал записи в вахтенном журнале, оглядел палубу. Матросы в полной боевой готовности сидели у орудий. Одни, поеживаясь от свежего ветерка, жевали хлеб и торопливо допивали из кружек горячий чай. Другие, прислонившись к тумбам пушек, дремали. На кормовом мостике, с противогазом через плечо, стоял комиссар Павлюков с мичманом Соколовым.

– Как видишь, пока не стреляем. Передышка. Да и команда устала, - пояснил Жолудь.
– Из сигнальщиков вахту несет Корчига - человек с золотыми глазами. Как доложит о налете, сразу же объявляй боевую тревогу.

– Кажется, все ясно. Ты иди отдыхать, - нерешительно проговорил Грачев.

– Какой отдых?
– даже возмутился Жолудь.
– В такой день отдыхать? Я останусь на мостике. Вот посмотришь, скоро будем переходить к другому причалу. Уж если прошел разведчик, Смоленский здесь не оставит корабль.

Хотя Грачев и сказал, что ему все ясно, на самом деле первая самостоятельная вахта вселяла тревогу. "Вдруг что-нибудь опять упущу, не так подам команду и осрамлюсь на весь корабль?" А с Жолудем было просто и уютно. Молодой минер с такой готовностью всегда и отвечал на вопросы Грачева и читал сигналы, что Андрей привык с полным доверием относиться к нему и многому от Жолудя научился.

Офицеры стояли на мостике. Берега уже не стало видно за клубами дыма. Одно за другим вступали в бой орудия кораблей и береговые батареи, как будто само море и крымская земля поднялись в атаку.

– А скажи, ты, наверно, доволен, что попал в Севастополь?
– спросил Жолудь Грачева.
– Ну, скажи откровенно.
– И сам же ответил: - Еще бы! Каждый молодой офицер почитал бы за счастье быть сегодня с нами. Эти равелины, бастионы... Ведь они придают какую-то особую окраску событиям в Севастополе. Подумать только, что восемьдесят семь лет назад здесь же сражался Нахимов. Здесь был Толстой... Матрос Кошка, Даша... Но до нас дошли фамилии немногих героев. Сейчас все герои. И что замечательно, - помолчав, сказал Жолудь, - ведь никто из нас не думает о смерти. Верно?

– О смерти и я не думал, - признался Грачев.
– Некогда.

– Именно некогда.
– Жолудь задумался и после недолгого молчания заговорил о другом.
– Да. Мы о смерти не думаем, - повторил он.
– А вот мать очень волнуется за меня. Я у нее один, а она уже старенькая. Сколько дней не могу отправить письма, нехорошо.

Словно отгоняя преследовавшие его мысли, он тряхнул головой и, повернувшись к сигнальщику, крикнул:

– Корчига?

– Слушаю, товарищ лейтенант.

– "Красный Крым" открыл огонь?

– Так точно.

– Почему же не докладываете?

– Только что собирался доложить.

– Сразу докладывайте, сразу!

Из штурманской рубки вышел Смоленский и, прислушиваясь к грохоту стрельбы, сказал:

– Корчига, разрешение на переход к холодильнику получено?

– Принимаю, товарищ командир.

– Хорошо. Вахтенный офицер, сигнал боевой тревоги!

– Есть!
– ответил Грачев и включил "колокола" громкого боя. В этот день, семнадцатого декабря, начался второй штурм Севастополя.

* * *

Сменив место стоянки, якорь у причала не отдавали: стояли на трех швартовых концах, прихватившись за пушечные тумбы на берегу. Машины - под парами, шлюпки закреплены. Матросы и старшины оставались, по боевой тревоге, возле орудий, торпедных аппаратов, у машин и котлов, офицеры - на командных пунктах.

Как только последний стальной трос был закреплен, Смоленский спустился вниз и вместе с боцманом обошел верхнюю палубу.

– Людей поставишь расторопных, - говорил он боцману.
– Предупреди, чтобы ели глазами мостик. Крикну: "Руби!" - рубить немедленно, все три конца одновременно. Сразу дам ход. Зазеваются - на себя пенять будут. Понял?

– Так точно, товарищ капитан третьего ранга.

Потом командир поднялся к зенитчикам, поздоровался и, обратившись к старшине Остапенко, сказал так, чтобы слышали все:

– Фашисты сегодня начали наступление. Часам к десяти они, конечно, бросят свою авиацию на город, на корабли. Но вы видели и под Одессой и в Севастополе, как они бомбят. Где их встречают по-флотски - крепким огоньком, они и не доходя могут бомбы растерять, а уж если прозевал, как стервятники накинутся, заклюют. Держись, старшина! "Буревестник" должен быть героем! Надеюсь на вас, - повернувшись, обратился он уже ко всем матросам.

– Выстоим, товарищ капитан третьего ранга, - за всех ответил Остапенко. Выстоим!

Над бухтой и городом гремели залпы тяжелых береговых батарей и кораблей. В воздухе проносились самолеты с красными звездами на крыльях. Сбросив бомбы, они возвращались на аэродромы и снова уходили в сторону Мекензиевых гор, Балаклавы и Ялтинского шоссе.

Павлюков в это утро не расставался с матросами. Его видели то у комендоров, то он звонил Смоленскому на мостик из машинного отделения:

– Если буду нужен, вызывай. Читаю людям сообщение Совинформбюро и местную сводку.