Чтение онлайн

– А помните, как мы с вами на Донец с ружьем летом ходили?
– спросил после третьего стакана чаю Терентий, улыбаясь и почтительно, как полагалось при разговоре с барином, и в то же время несколько снисходительно, как это невольно прорывается у вполне здоровых людей, говорящих с больными.

– На Донец?.. С ружьем?
– повторил Дмитрий Дмитриевич, вглядываясь в его бороду.

– Еще тогда чужую лодку у нас мальчишки угнали, а мы за ними по берегу гнались и в топь попали, - старался напомнить Терентий.

Что-то было такое, но смутно, непостижимо, как-то туманно, точно виденное во сне или кто рассказывал во время лагерной попойки, и Дмитрий Дмитриевич оглядывался на жену, привычно ища у нее помощи.

– Как же, на Донец, на охоту пошли мы, на чибисов, а главным делом, конечно, на уток, - продолжал между тем напоминать Терентий, - и так что убить почесть что ничего не убили, только утенка одного да чибиса... ну, да еще вы стрижа влет сшибли...

– Стрижа? Стрижа влет - помню!
– оживился Дмитрий Дмитриевич.
– Разве это тогда стрижа я сбил?

– А как же! Это когда уж оттуда шли... А там мы помучились с чужой лодкой: и бросить ее вам не хотелось, потому что, известно, чужая, хотели ее доставить в целости, и топь своим чередом: в такую топь залезли мы тогда, что конца ей не видно, а что ни шагнем, все по колени, а то и выше. Я говорю вам: <Назад надо!> А вы мне: <Вперед, а то лодку угонят!> Известно, человек вы и тогда военный были, а я за вами следом ныряю в топь, а у самого думка: <Засосет обоих, и квит!>

– Как же вы тогда выбрались?
– спросила Елизавета Михайловна.

– Да так что не меньше часу мы все топли, ну кое-как вылезли на сухое... Тут уж мы могли бежать шибчее тех мальчишек, что нашу лодку угнали, забежали им наперед; как прицелились в них: <Стрелять будем, гони сюда лодку!> Ну, те испугались, что и в сам-деле их постреляем, скорей к тому берегу пристали - да в лес; а я разделся тогда, переплыл, и стала лодка опять наша, так что могли мы на бережку и вымыться от грязи, и обсушиться, и лодку хозяину предоставить.

Терентий говорил это, обращаясь уже к Елизавете Михайловне, на которую как-то по-детски виновато взглядывал и Дмитрий Дмитриевич.

– А Донец далеко отсюда?
– спросила она.

– Верст двадцать будет, смотря как идтить... Ну, мы вышли чем свет и, конечно, к такому времю угодили, когда вся птица от жары в камышах двошит, и только одно бучило слышно, как оно в камышах: бу-бу, бу-бу!

– Бучило?
– вдруг очень как-то беспокойно замигал глазами Дмитрий Дмитриевич.

– Ну да, а то еще зовут - бык водяной, а что это такое, никто в глаза не видал.

– Помню, - сказал, слегка усмехнувшись, Дмитрий Дмитриевич.
– Все теперь помню... Это там, где-то... девки нас в хоровод звали, а?

– Истинно! Звали в хоровод!
– тряхнул волосами Терентий.
– Это когда мы обратно шли вечером через Дворики... А мы еле ноги волочили, идем... Спасибо, какая-сь подвода нас нагнала, мы на нее, в сено, и сразу заснули сном праведным!

Дмитрий Дмитриевич мгновенно вспомнил запах того сена, лет семнадцать - восемнадцать назад, на скрипучем возу, на который он едва вскарабкался нежелающими сгибаться от крайней усталости ногами, и ощутил такое же почти блаженство от одного этого воспоминания теперь, как тогда, когда засыпал, уткнувшись головой в щекочущие сухие былинки.

Но эта прогулка на Донец была только малая часть нахлынувших вместе с бородатым Терентием воспоминаний, и все они были связаны с долгими, до синевы тела и судорог в ногах и руках, купаньями в Лопани, с удочками и ныретами, с гольцами, кусаками и вьюнами в речной тине с таинственною вдоль этой речки рощею, теперь уже вырубленной на дрова, и птичьими гнездами в ней, причем Терешка знал всех птиц и все их повадки, так что перед огромной книгой природы он стоял около кадета Мити Хлапонина как учитель с указкой в руке.

– А помнишь... Я тебя французским словам учил?
– спросил Дмитрий Дмитриевич.

– Истинно! Это я хорошо помню, что учили, только слова уж те позабыл за мужицкими делами. Ведь я и читать-писать мог, и то уж без последствий осталось, и из памяти вон вышло... По-церковному еще малость читаю, а писать уж совсем отвык - забыл.

– Как на деревню попал?
– спросил Дмитрий Дмитриевич с видимым усилием мысли, оцененным Елизаветой Михайловной.

– Это уж барину благодаря, - понизил голос Терентий.
– Барин у нас тогда, как здесь поселились, многих из дворни разогнали кого куда: <Мне, говорят, не надо!> Ну, и меня в том числе тоже. А потом я, конечно, женился, детишки пошли...

– Много?
– спросила Елизавета Михайловна.

– Детишек-то? Четверо уж имею, - пятый в ожидании.

И, как бы устыдясь такой своей плодовитости перед бездетными господами, добавил, обращаясь к Дмитрию Дмитриевичу:

– Ох, и вспоминают же часто у нас, кто постарше годами, папашу вашего! Вот, говорят, барин был, не нынешнему чета! Потому что этот, он, хотя бы сказать, приходится вам и дядя родной, ну, все-таки змей!.. Извиняйте, если я не так сказал...

Терентий замолчал вдруг сконфуженно, но Хлапонин одобрительно кивнул головой, и он продолжал вполголоса:

– Та-ак мужиков всех скрутил, что дальше уж некуда! А чуть кто что скажет, не вытерпит, он того в разор разорит, и пожалиться некому: полиция вся его! Так что теперь мужики наши в один голос между собой решают к вам проситься, когда у вас дележка имения выйдет.

Хлапонин посмотрел на жену непонимающими глазами.

– Какая дележка имения?
– удивилась Елизавета Михайловна.

– Полюбовная, должно, мы так промеж собой думаем: судом разве можно с него что взыскать?

– Так что на деревне думают, что мы за этим сюда и приехали?

– Известно, барыня!
– даже чуть улыбнулся Терентий, как бы добавляя этим: <Ведь не такие уж простаки наши деревенские!>

– Ты слышишь, Митя? Будто бы мы приехали затем, чтобы твою долю имения вернуть!

Хлапонин понял, наконец. Он высоко поднял брови и посмотрел удивленно на Терентия, на жену и вновь на Терентия.

– Откуда? А? Откуда это они?

– Нет, нет, скажи им всем, пожалуйста, что мы ничего такого не думаем делать судом и уж давно забыли о своей доле тут, а Василий Матвеевич ведь не такой, чтобы об этом вспомнить!
– поспешно сказала Елизавета Михайловна.