Север и Юг
Шрифт:
— Торнтон! Тот парень, который привез этих ирландцев, из-за чего и произошел бунт, который погубил забастовку. Даже эта скотина Хэмпер немного подождал бы, но Торнтон не стал ждать. А теперь, когда союз поблагодарил бы его за преследование Баучера и тех парней, которые нарушили наши приказы, именно Торнтон выходит вперед и спокойно заявляет, что, раз забастовке конец, он, как пострадавшая сторона, не будет настаивать на обвинении против бунтовщиков. Я думал, что у него больше смелости. Я думал, что теперь он достиг своей цели и отомстит в открытую, но он говорит — один человек из суда передал мне его слова, — что «все они хорошо известны и прекрасно понимают, что будут наказаны за свой поступок, встретив трудности в поиске работы. Это будет достаточно суровое наказание». Хотелось бы мне, чтобы поймали Баучера и выдали его Хэмперу. Все равно что тигру предложить добычу. Выпустит он его из своих когтей? Только не он!
— Мистер Торнтон был прав, — сказала Маргарет. — Вы злы на Баучера, Николас. Иначе вы бы первый поняли, что там, где естественное наказание за проступок будет достаточно суровым, любое другое наказание было бы просто местью.
— Моя дочь не большой друг мистера Торнтона, — сказал мистер Хейл, улыбнувшись Маргарет. А она, красная как мак, поспешно склонилась над рукоделием. — Но я полагаю, что ее слова — правда. За это он мне нравится.
— Ну, сэр, эта забастовка для меня — сплошное разочарование. Нечего и говорить, как я расстроился, когда увидел, что она терпит неудачу. И все из-за тех, кто не смог потерпеть и пошел показывать, какой он храбрый и сильный.
— Простите, мистер Хиггинс, — сказала Маргарет. — Я мало знаю Баучера. Но единственный раз, когда я его видела, он говорил не о собственных страданиях, а о своей больной жене и своих маленьких детях.
— Верно! Но он и сам не из железа сделан. Он оплакивал свои собственные горести. Он не из тех, кто способен терпеть.
— Как он пришел в союз? — спросила Маргарет невинно. — Вы, кажется, не очень уважаете его, да и толку от него оказалось мало.
Хиггинс нахмурил брови. Он молчал минуту или две. Затем ответил достаточно кратко:
— Не мне говорить о союзе. Они делают то, что делают. Все наши должны держаться вместе. И если кто-то этого не понимает, у союза имеются средства и способы, как их образумить.
Мистер Хейл видел, что Хиггинса раздражает поворот, который принял разговор, и молчал. Но Маргарет молчать не собиралась, хотя и видела Хиггинса насквозь. Инстинкт говорил ей, что надо заставить Хиггинса высказаться прямо, потому что этот вопрос слишком серьезен и требует полной ясности.
— И что за способы и средства у союза?
Николас взглянул на нее, всем своим видом показывая, что противится ее желанию узнать правду. Но спокойное выражение ее лица, терпеливый и доверчивый взгляд, устремленный на него, заставили его ответить:
— Что ж! Если человек не принадлежит к союзу, то тем, кто работает на соседнем станке, дан приказ не разговаривать с ним. Даже если он жалок или болен — все равно. Он — посторонний. Он — никто для нас. Он ходит среди нас, он работает среди нас, но он — никто. Я даже могу оштрафовать тех, кто говорит с ним. Вы попробуйте, мисс, попробуйте прожить год или два среди тех, кто отворачивается от вас, когда вы смотрите на них. Попробуйте работать среди людей, которые точат на вас зуб, и вы знаете, что никто не обрадуется и не проронит в ответ ни слова, если вы скажете, что вы рады. Если у вас на сердце тяжело, вы ничего им не расскажете, потому что они и внимания не обратят на ваши вздохи или грустные взгляды (а мужчина, который причитает, чтобы народ спрашивал его, что случилось, вообще не мужчина). Просто попробуйте, мисс… по десять часов в течение трехсот дней, и вы поймете, что такое союз.
— Боже мой! — воскликнула Маргарет. — Какая тирания! Нет, Хиггинс, мне совершенно безразлично, злитесь вы или нет. Я знаю, что вы не можете сердиться на меня, но, даже если вы рассердились, я должна сказать вам правду: никогда прежде я не слышала о более жестокой пытке. И вы являетесь членом союза! И вы еще говорите о тирании хозяев!
— Нет, — ответил Хиггинс, — вы можете сказать мне все, что угодно. Мертвая защищает вас от моей злости. Вы думаете, я забыл, кто лежит там и как она любила вас? Это хозяева заставили нас грешить, если союз — это грех. Не это поколение хозяев, может быть, но их отцы. Их отцы втоптали наших отцов в прах, стерли нас в порошок! Пастор! Я слышал, как моя мать читала однажды: «Отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина». [31] Так и с ними. В те дни мучительного угнетения и возник союз. Это было необходимо. По мне, это необходимо и сейчас. Это противостояние несправедливости, прошлой, настоящей или будущей. Оно вроде войны, вместе с ним приходят преступления, но, я думаю, еще большее преступление — оставить все как есть. Наш единственный шанс — сплотить людей. И если некоторые — трусы, а некоторые — дураки, они могут идти с нами и присоединиться к великому маршу, чья сила только в количестве.
31
Книга пророка Иеремии, 31: 29.
— О, — сказал мистер Хейл, вздыхая, — ваш союз сам по себе был бы прекрасным, величественным… это было бы само христианство… Но он не радеет о пользе для всех… просто один класс противостоит другому.
— Полагаю, мне пора идти, сэр, — сказал Хиггинс, когда часы пробили десять.
— Домой? — спросила Маргарет очень мягко.
Он понял ее и пожал протянутую руку:
— Домой, мисс. Вы можете верить мне, хотя я — один из союза.
— Я всецело доверяю вам, Николас.
— Постойте! — сказал мистер Хейл, поспешив к книжным полкам. — Мистер Хиггинс! Я уверен, вы присоединитесь к нашей семейной молитве?
Хиггинс с сомнением взглянул на Маргарет. Он встретил серьезный взгляд ее прекрасных глаз. В ее взгляде не было принуждения, только глубокий интерес. Он ничего не ответил, но остался на месте.
Маргарет — сторонница Церкви, ее отец — раскольник, Хиггинс — атеист, все вместе преклонили колени.
ГЛАВА XXIX
ЛУЧ СОЛНЦА
На следующее утро Маргарет получила письмо от Эдит. Письмо было столь же пылким, восторженным и непоследовательным, как и сама писательница. Но Маргарет и сама отличалась пылкостью, а потому чужая впечатлительность находила в ее душе отклик, к тому же она с детства привыкла к Эдит, а потому, читая письмо, совсем не замечала непоследовательности.
Письмо гласило:
«О Маргарет, тебе стоит уехать из Англии, чтобы увидеть моего мальчика! Он — очаровательный мальчуган, а в своих чепчиках он выглядит просто прелестно, особенно в том самом, что ему прислала ты, моя добрая, трудолюбивая малышка Маргарет с золотыми руками! Я уже заставила всех здешних матерей мне завидовать, а теперь я хочу показать его кому-нибудь еще и услышать новые слова восхищения. Наверное, это все причины, а может быть, и нет. Нет, возможно, к этому примешивается любовь кузины. Но я так хочу, чтобы ты приехала сюда, Маргарет! Я уверена, это пойдет на пользу здоровью тети Хейл. Все здесь молоды и здоровы, у нас всегда голубое небо, у нас всегда светит солнце, и оркестр восхитительно играет с утра до ночи, и, возвращаясь к припеву моей песенки, — мой малыш всегда улыбается. Мне очень хочется, чтобы ты нарисовала его для меня, Маргарет. Не имеет значения, что он делает, это самое милое, самое красивое, самое лучшее создание. Я думаю, я люблю его намного больше, чем своего мужа, который порой бывает упрямым и раздражительным, он называет это „я занят“. Но нет, он вовсе не такой! Он только что принес новости о милом пикнике, который устраивают офицеры „Хазарда“, стоящего на якоре в бухте. Но раз он принес такие замечательные новости, я беру свои слова назад. Разве никто не обжигался, сказав или сделав что-то сгоряча? Ну, я не могу обжечься, потому что поранюсь и шрам будет уродливым. Но я забираю назад все свои слова как можно быстрее. Космо — просто прелестный ребенок, и совсем не упрямый, и не такой капризный, как муж. Только иногда он тоже бывает беспокойным. Я могу сказать, что без любви… обязанности жены… На чем я остановилась? Я знаю, что хотела сказать что-то особенное. А, вот… Дорогая Маргарет!.. Ты должна приехать и навестить меня. Тете Хейл это пойдет на пользу, как я уже сказала. Пусть доктор пропишет ей поездку. Скажи ему, что дым Милтона причиняет ей вред. Я не сомневаюсь, что так и есть. Три месяца (вы не должны приезжать на меньший срок) в этом прелестном солнечном климате, где виноград настолько привычен, как у нас черника, совсем вылечат ее. Я не прошу дядю…» (Здесь письмо стало более лаконичным и последовательным: мистера Хейла поставили в угол, как непослушного ребенка, за то, что оставил свой приход.) «…потому что, смею сказать, он не одобряет войну, солдат и музыкантов. Во всяком случае, я знаю, что многие диссентеры — члены Мирного общества, [32] и я боюсь, что он не захочет приехать. Но если он захочет, дорогая, прошу, скажи, что Космо и я сделаем все возможное, чтобы он почувствовал себя счастливым. И я спрячу красный мундирчик Космо и его сабельку и заставлю музыкантов играть только серьезные, торжественные пьесы. Или, если они будут играть что-нибудь мирское и суетное, им придется играть в два раза медленнее. Дорогая Маргарет, если он захочет сопровождать тебя и тетю Хейл, мы постараемся доставить ему удовольствие, хотя я боюсь всякого, кто делает что-то для успокоения совести. Надеюсь, ты никогда не боялась. Скажи тете Хейл, чтобы не брала много теплой одежды, хотя боюсь, что, когда вы вернетесь обратно, будет уже холодно. Но ты не представляешь, как здесь жарко! Я попыталась надеть свою роскошную индийскую шаль на пикник. Я долго поддерживала себя поговорками вроде „гордость — моя опора“ и тому подобными мыслями, но это было бесполезно. Я выглядела как мамина собачка Крошка в слоновьей попоне, полузадушенная своим пышным нарядом. Поэтому я расстелила ее, как ковер, чтобы мы могли на ней сидеть. Вот и мой мальчик, Маргарет… если ты не упакуешь свои вещи сразу, как только получишь письмо, чтобы немедленно приехать и посмотреть на него, я подумаю, что ты — потомок царя Ирода!»
32
Мирное общество, или Международное мирное общество, первоначально известное как Общество за продвижение постоянного и всеобщего мира, было основано 14 июня 1816 г. Оно пропагандировало постепенное и одновременное разоружение всех наций и принципы арбитража.
Маргарет хотелось хотя бы день пожить жизнью Эдит — без забот, в веселом доме, под солнечными небесами. Если бы желание могло перенести ее туда, она бы уехала пусть даже на один только день. Она страстно желала вернуть силу, которую могла дать перемена места… пусть всего на несколько часов оказаться в самой гуще той жизни, чтобы снова почувствовать себя молодой. Ей еще нет двадцати, а она вынуждена нести такое тяжелое бремя, что чувствует себя старухой. Это было первое, что она почувствовала. Затем Маргарет перечитала послание подруги и забыла о своих горестях — письмо с его милой непосредственностью живо воскресило в ее памяти саму Эдит. Маргарет весело смеялась, когда миссис Хейл вошла в гостиную, опираясь на руку Диксон. Маргарет поспешила поправить подушки. Ее мать выглядела слабее, чем обычно.
— Над чем ты смеялась, Маргарет? — спросила она, когда оправилась от слабости, усевшись на диван.
— Над письмом, которое получила этим утром от Эдит. Я прочту его тебе, мама?
Она прочитала письмо вслух, и временами казалось, что миссис Хейл слушает с интересом. Она стала спрашивать, какое имя дала Эдит своему мальчику, перечислила все возможные имена и все возможные причины, по которым ребенка можно назвать тем или иным именем. В самом разгаре всех этих рассуждений вошел мистер Торнтон — он принес еще фруктов для миссис Хейл. Он не мог… да, по правде говоря, и не собирался отказывать себе в удовольствии видеть Маргарет. Он полагал, что имеет право на небольшую награду. Это было твердое намерение человека, обычно благоразумного и сдержанного. Мистер Торнтон вошел в комнату, с первого взгляда заметив, что Маргарет здесь, но, холодно поприветствовав ее, он, казалось, не позволял себе смотреть на нее. Он остался в гостиной только для того, чтобы преподнести персики миссис Хейл и сказать несколько добрых слов, а когда уходил, учтиво прощаясь, его холодный и оскорбленный взгляд встретился со взглядом Маргарет. Она села, бледная и молчаливая.