Чтение онлайн

Как и при большинстве европейских дворов XVIII века, каждое празднество становилось основанием для устройства фейерверка. Для того времени — очень яркое развлечение. В России подобные зрелища продолжались порой по три вечера подряд. Их всегда устраивали на день рождения императрицы, день ее ангела и годовщину коронации, а также в Новый год. Расположение города по обеим сторонам Невы делало Санкт-Петербург прекрасным местом для такого зрелища. Особенностью этих фейерверков — как и всего прочего, что с этих времен делалось в России, — было то, что фейерверки производились с особенно большим размахом и с беспрецедентным грохотом. Шум, похоже, не беспокоил императрицу, пока однажды ее смертельно не перепугала гроза с молниями.

Один путешественник оставил отчет о фейерверке, устроенном в честь взятия Азова в 1739 году и других побед во время русско-турецкой войны. Ракеты он счел ужасными; они улетали на огромную высоту, взрывались с грохотом, напоминающим орудийный выстрел, и разбрасывали во все стороны разноцветные шары. Запускали колеса и другие устройства, так что в полночь было светло как днем. Все нужное для главной иллюминации устанавливали на очень длинном двухэтажном деревянном здании на северной стороне Невы, против Зимнего дворца. На реке воздвигали высокую мачту, на которой развевался кусок материи, подобный парусу огромного корабля — или даже больший.

По сигналу, с которого начинался фейерверк, материю зажигали, и она мгновенно сгорала — но при этом огонь останавливался на символическом изображении города, чье взятие праздновалось. Эта фигура была «в сильном и ярком огне» на протяжении десяти — двенадцати минут, после чего ткань сгорала полностью. Затем зажигались фейерверки и факелы на деревянных галереях, размещенные таким образом, что создавали изображение этого же города, но в большем масштабе. Скорость и регулярность, с которой загорались и сменялись устройства на галереях в двести футов длиной, была изумительной; размах представления поражал даже искушенных иностранцев.

День рождения императрицы и подобные праздники отмечались с пышностью и торжественностью, каких требовала любовь русских к зрелищам. К таким праздникам относился день ангела императрицы, который приходился на декабрь. Утром все орудия вокруг крепости устраивали салют, и мушкеты гвардейского подразделения, выстроенного в каре на замерзшей Неве, давали три залпа. Тем временем императрица принимала поздравления. В полдень показывали оперу, на которой присутствовал весь двор, а в середине дня для аристократии и иностранцев устраивалось угощение. Каждая опера стоила казне более десяти тысяч рублей. Вечером во всех домах города зажигались огни; на стенах крепости и Адмиралтейства устраивалась превосходная иллюминация.

Свет многих тысяч ламп и разноцветных фейерверков складывался в различные имена, символы и аллегории в виде огненных букв или фигур. Фигуру императрицы часто окружали Изобилие, Милосердие и Правосудие; вверху располагался девиз «ВЫШЕ ЛЕСТИ». На крепостной стене светились огромные желтые, красные, зеленые и синие буквы «АННА ИОАННОВНА, ИМПЕРАТРИЦА». Стены расположенного на другой стороне реки Адмиралтейства украшали созданные из листвы эмблемы. Искусно подсвеченные, они были не менее великолепны. Иногда устраивали специальные представления — к примеру, «Стены Перу» или довольно реалистичный «Апельсиновый сад». В одиннадцать часов начинался фейерверк, продолжавшийся час. После этого следовал фейерверк, который продолжался уже до утра. Всю ночь в городе горела иллюминация, так что народ мог наблюдать представление и гулять вдоль набережных Невы. Улицы были заполнены вплоть до самого утра.

Иногда случались неприятности. В 1737 году, во время представления в честь Нового года, кусочек одного из огненных шаров от ракеты упал в окно Зимнего дворца, за которым празднование наблюдала царевна Елизавета. Осколки порезали ей лоб и край правого глаза. Естественно, это вызвало огромную суматоху, поскольку она, несомненно, украшала двор кузины Анны Иоанновны и была повсеместно популярна. К счастью, от этого случая у нее остался лишь небольшой шрам.

Некоторые из придворных развлечений могут показаться нам довольно детскими. Одно время у голландского дворянства была мода закручиваться в бечевку. Императрица разделяла это увлечение и посылала в Амстердам за тюками с бечевкой. Несмотря на всю элегантность двора Анны Иоанновны и ее сердечность, сохранились свидетельства и о царивших при этом дворе жестоких нравах. Императрица бывала порой крайне груба в выражениях.

В последний день апреля в России отмечался «день дураков» — он соответствует нашему 1 апреля. Однажды в этот день императрице взбрело в голову пошутить, позвонив в пожарный колокол, который использовался только в случае какого-либо страшного бедствия, что привело в ужас весь Санкт-Петербург. Надо заметить, что через три дня в крышу одной из самых красивых церквей ударила молния. Конечно, в городе это сочли знаком направленного на императрицу божественного гнева.

Одним из любимых занятий русских было катание на санях и скольжение с гор самыми разными способами. Это пристрастие проходит через всю историю, является непременной частью зимних праздников и даже, как мы увидим, оставило свой след в архитектуре. Зима 1735 года стала примечательной тем, что у этого развлечения появилась новая форма. Начали строить деревянные скаты — довольно широкие, около четырех-пяти футов земли; этот скат несколько раз поливали водой, так что на нем нарастал толстый слой льда. Дамы и их спутники поднимались наверх, садились на плоские сани и стремительно съезжали вниз; все придворные должны были делать это.

Русским этот вид спорта доставлял много удовольствия, однако куда более чувствительных иностранок Петербурга необходимость спускаться таким образом вниз просто удручала, поскольку, если на пути саней возникало какое-либо препятствие, все седоки летели кубарем, «и в этом, — писала жена английского посланника миссис Рондо, — похоже, и состоит главная забава». Она сама забавы в этом не находила. «Меня просто ужасает, — писала она, — мысль, что нужно спускаться вниз в этом ужасном месте, поскольку я рискую не только сломать шею, но и показаться в недостойном виде». Какое-то время она держалась подальше от саней, надеясь, что кто-нибудь сломает себе шею и все это развлечение прекратится, но кто-то сказал ей при публике: «Вы еще ни разу не спускались» (естественно, после того как кто-либо спускался вниз, он стремился, чтобы это сделал кто-нибудь еще). Услышав это, миссис Рондо чуть не умерла. Но судьба сжалилась над ней — миссис Рондо была беременна, и императрица решила, что в ее положении не следует спускаться вниз, так что миссис Рондо была спасена. «Но, — пишет она своей подруге в Англию, — если тебе придет в голову приехать сюда зимой, ты должна обеспечить себя той же отговоркой, иначе тебя отправят вниз!»

Цитируемая нами миссис Рондо является столь ценным источником информации о подобных мелких подробностях жизни двора в правление Анны, что нам стоит посвятить ей абзац. Присущая ее письму чопорность не совсем точно отражает ее характер. Миссис Рондо была, несомненно, скромной женщиной — но ей в жизни не повезло, поскольку пришлось выходить замуж несколько раз. Она была дочерью некоего Гудвина, священника из Йоркшира, который после смерти ее брата все свое немалое состояние оставил ей. В 1728 году она вышла замуж за Томаса Варда, генерального консула Англии в России. Она жила с ним в России до его смерти в 1731 году. Возможно, из-за того, что ей нравилось в России и она желала здесь остаться — а может, как сказал один ее друг, из-за того, что «она была очень чувствительной и нежной», — она вышла замуж в третий раз немедленно после смерти своего второго супруга. Ее мужем стал английский посланник в России, некто Клодиус Рондо. Он написал домой в Форин Офис [17] : «Я очень благодарен за все милости недавно усопшему консулу Варду, который мне в последнее время стал почти что братом. Думаю, мне следует жениться на его вдове, тем более что у нее множество достоинств. Мужчине-одиночке, если он желает иметь здесь серьезные дела, здесь плохо». Брак получился очень удачным, и до 1739 года супруги вели свои дела совместно. Его отчеты и ее письма домой воссоздают последовательную картину их жизни при дворе.

Один англичанин, посетивший Россию в то время, описывал миссис Рондо как «имеющую все привлекательные черты, которыми только может обладать женщина; она высока и невероятно женственна». Каждый год в день рождения короля миссис Рондо давала бал. В октябре 1739 года Рондо скончался; его супруга покинула Россию — совсем незадолго до смерти императрицы — и в Англии быстро вышла замуж за Уильяма Вигора, квакера из Таплова (неподалеку от Бакса), которого ей предстояло надолго пережить. Она скончалась, предположительно восьмидесяти лет от роду, в сентябре 1783 года. Писатели того периода обычно называют ее леди Рондо, однако оснований именовать ее этим титулом, на наш взгляд, нет, поскольку в Форин Офис ее первого мужа всегда именовали «Клодиус Рондо, эсквайр», а в докладе из Петербурга о его смерти в 1739 году его именовали «мистер Рондо». Некролог на миссис Вигор в «Джентльменз мэгезин» за сентябрь 1783 года тоже не дает оснований полагать, что ее прежний муж имел рыцарское звание.

Другой англичанкой, которая оставила отчет, полезный для изучения жизни в России того времени, была миссис Элизабет Джастис, дочь эсквайра Дорчета Сарби из Хаттон-Гарден. Она попала в Россию не по своей воле, а благодаря обстоятельствам. Генри Джастис, адвокат из Миддл-Темпла, должен был платить своей бывшей супруге 25 фунтов стерлингов ежегодной ренты, но не делал этого на протяжении пяти лет, и миссис Джастис пришлось обратиться в суд. Она выиграла дело, но из-за судебных издержек глубоко залезла в долги. И потому, когда она услышала, что некий мистер Тротт собирается в Санкт-Петербург и нуждается в гувернантке-англичанке для своих трех детей, она немедленно решила воспользоваться этой возможностью покинуть страну. При этом долги в ее отсутствие должны были выплачиваться из ее ежегодной ренты. Однако когда через три года она вернулась из России, то обнаружила, что от упрямого мистера Джастиса не поступило ни пенни.