Чтение онлайн

– Да, – сейчас же снова раздражаясь, воскликнул Пушкин. – Господин Перевозчиков вел себя неприлично.

– Но…

– Я не ссору затеял, а этот господин позволил школить меня!..

– Но…

– И я надавал бы этому господину еще пощечин, но остерегся, чтобы актеры не приняли за аплодисменты!..

Неожиданный этот выпад и выражение ярости на лице молодого человека заставили Убри заговорить другим тоном. Как-никак перед ним был не лишенный способностей сын Сергея Львовича и Надежды Осиповны… Он принялся увещевать:

– Вокруг вас вообще слишком много толков. – Убри вздохнул и пошевелил в воздухе короткими пальцами. – Слишком много ненужного шума… Почему бы вам не служить тихо-мирно?..

– Я иду в военную службу! – объявил молодой служащий коллегии.

Да, все было решено! Он уже просил друзей хлопотать о нем, уже объявил маленькой Таланье, что уезжает, – и она была безутешна…

– Вот как? – осторожно сказал Убри. – Но что значит: зарю пробили раньше времени? И что значат ваши слова в театре: по Неве пошел лед – сейчас самое время? Зачем каждому встречному и поперечному вы напоминаете, что сто лет назад господин Вольтер по распоряжению регента, герцога Орлеанского, был посажен в Бастилию?.. Вы ищете славы господина Вольтера?..

На лице молодого человека сохранялось возбужденное, раздраженное, неукротимое выражение.

– Послушайте, – вздохнув, продолжал увещевать Убри. – Приходите в дни посещений статс-секретаря – вас по возможности займут делом…

В утренние часы он продолжал упорно работать… Но поэма была отложена.

…Новый замысел был подсказан гвардейским полковником Федором Глинкой – таинственным человеком, деятельным участником многих обществ – литературных, благотворительных, научных. Встретив Пушкина в одном из многолюдных собраний и отозвав в сторону, он принялся восхвалять императрицу Ели-савету Алексеевну: не правда ли, она либеральна, не правда ли, она лояльна, не деспотична, готова прислушиваться к разумным советам? Почему бы Пушкину не написать в ее честь хвалебную оду?

Что бы это могло значить? Не задуман ли дворцовый переворот – наподобие 1762 года? Если Александр будет убран – на престол взойдет скромная, тихая женщина, когда-то ласково улыбавшаяся лицеистам, встречая их в дворцовых парках…

Может ли человек жить, лишенный свободы? Запереть страсти, запретить мысли, уничтожить стремления – то же самое, что остановить ветер, лишить крыльев птицу!..

В оде «Вольность» он поразил на троне порок. Теперь он готов был воспеть на троне добродетель – ту добродетель, которая считается с правом людей на свободу.

Свирепые морозы, от которых даже каменные стены, казалось, потрескивали и сжимались, обезлюдили улицы. Ночи тянулись бесконечно. На улицах, погребенные под снегом и темнотой, лишь кое-где тускло светились масляные фонари, да возле лабазов и рынков дымно, с громким треском горели костры. Под утро морозы достигали тридцати.

Дул ветер, неся снежную пыль, раскачивались и дребезжали жестяные указатели на перекрестках; на Охте багровел пожар.

Зазвонили к заутрене. Дворники вылезли из подвалов снимать запоры с ворот. Со второго этажа дома Клокачева по черной лестнице спустилась закутанная в платки и шали старая Арина Родионовна и заспешила в церковь Покрова – отбивать поклоны.

Ломовые дроги прогремели железными шинами по обледенелым булыжникам. Темные толпы мужиков в зипунах и поддевках потянулись к строительствам – тесать камень, пилить доски. От немцев понесли выпеченные ситные хлеба, а от русских хлебников – ржаные, из решетной муки… Наконец, будто с трудом, рассвело. Камень, чугун, мрамор, железо покрылись белесым налетом и звенели, готовые лопнуть от холода…

Из дома Клокачева вышел одетый в форменную шинель и мягкие краги Модест Корф и неспешным, но уверенным шагом направился к месту службы – на Большую Миллионную, возле Ордонансгауза… Подкатила карета, и важный барин, закутанный в меховую шубу, поддерживаемый под локоток камердинером, – Сергей Львович Пушкин, отправился по утренним визитам…

Город постепенно оживал. В Гостином дворе, в Щукинском и Апраксином дворах, на галереях с аркадами, в бесчисленных магазинах и лавках бойко пошла торговля – мебелями, москательными товарами, пухом, мехами… Возле «Биржи труда», что у Синего моста возле дворца Чернышева, собрались артельщики и подрядчики… В «Конторе частных должностей» искали клиентов учителя, гувернеры, кормилицы, повивальные бабки, танцмейстеры и певчие – и показывали свои аттестации.

Несмотря на мороз, над городом повисла неяркая мгла – какая-то снежная и влажная дымка, и сквозь нее просвечивало холодными лучами багровое солнце… На папертях и возле съестных магазинов топтались нищие и толпы убогих и калек, бежавших из деревень, от не желавших их кормить помещиков.

Город проснулся. В полдень, как обычно, с кронверка Петропавловской крепости прогремел пушечный выстрел. И из дома Клокачева – нет, не вышел, а стремительным шагом выскочил переводчик Коллегии иностранных дел Александр Пушкин – тщательно, даже франтовато, по самой последней моде одетый, – огляделся, перебросился шутливым словечком с дворником – плечистым богатырем с окладистой бородой, с жестяной бляхой поверх фартука, непременным участником кулачных боев на Неве – и остался очень довольным и морозом, и белесой дымкой, и ледяным ветром с залива…

Жизнь шла полным ходом – во всех двадцати административных частях города, с их ста тридцатью иноверческими и православными церквами, пятьюдесятью казенными и сорока частными учебными заведениями, Академией, университетом, литературными и учеными обществами, мануфактурными и прядильными дворами, кирпичными заводами, литейными амбарами, шпалерными мастерскими, бумажными мельницами – в городе с почти четырехсоттысячным населением, состоящим больше чем на половину из крепостных, и с чудовищной пропорцией: на троих мужчин приходилась одна женщина…

Катили кареты по Адмиралтейскому променаду. Толпы народа заполнили Невский… На заседании Женского патриотического общества, как обычно, председательствовал его непременный участник Александр Тургенев. В Императорской публичной библиотеке, как обычно, трудились над каталогами библиотекари Крылов и Гнедич. В Академии художеств президент Оленин наводил должный порядок, изгоняя учеников не свободного состояния. На заседании Государственного совета Николай Тургенев пламенно ораторствовал в пользу освобождения крестьян. В своем кабинете на третьем этаже дома Екатерины Федоровны Муравьевой неутомимый труженик Карамзин, продолжая «Историю государства Российского», доказывал необходимость в России самодержавия и рабства. В Демутовом трактире совершал поздний и длительный утренний туалет Петр Яковлевич Чаадаев.